За исключением бекона, который каким-то образом преодолевает все, что она знает и во что верит, и по-прежнему заставляет ее рот наполняться слюной, Кейти с трудом переносит запах воскресного обеда. Но в доме не пахнет ни беконом, ни курицей, ни бараниной. Неужели мама наконец выяснила, как лишать еду не только вкуса, но и запаха?
Открывается входная дверь, и в гостиной появляется отец, у которого в руках пластиковый пакет и три коробки с пиццей. Он улыбается, как Санта, принесший мешок игрушек.
– У меня тут пепперони, традиционная, веганская с сыром и овощами для Кейти и салат для нашего кролика.
– Где ты ее взял? – спрашивает Кейти.
У «Папы Джино» ничего веганского не делают.
– В Норт-Энде.
– Ух ты, правда?
Мама вносит стопку картонных тарелок и салфетки, и они начинают таскать горячие куски пиццы.
– Стойте, мы что, тут будем есть? – спрашивает Меган.
– Да, а почему нет? – отвечает мама.
– По телевизору игра? – спрашивает Кейти.
– Нет, до вечера не будет, – говорит Патрик.
Пицца и пиво в гостиной в воскресенье – это похоже на праздник, но Кейти напрягается. Так не бывает, если только по телевизору не идет какая-то важная игра. Что-то не так.
Отец сидит в кресле, мама в деревянной качалке. Он пьет пиво, а она держит Джеса, но у них на коленях нет тарелок с пиццей. Мама бледная, лицо у нее отсутствующее. Она смотрит в сторону телевизора, но не на экран, и гладит Джеса одной рукой, а второй – распятие на цепочке. Отец ерзает в кресле. Вид у него неспокойный.
Комната внезапно делается еще более странной, чем когда был выключен телевизор. В воздухе потрескивает электричество, и Кейти леденеет и замирает, когда оно проходит сквозь нее. Она чует что-то звериным чутьем, какой-то инстинктивный трепет нервов. Сгущаются грозовые облака. Лев притаился в буше. Певчие птицы смолкли, прежде чем сняться с места. Что-то надвигается. Что-то плохое.
Патрик пихает в себя пиццу с пепперони, жует с открытым ртом. Наверное, все из-за него. Все всегда из-за него. Он натворил что-нибудь противозаконное, и ему теперь или надо оправдаться, или папе придется его арестовать. Но Патрик выглядит совершенно спокойным.
Может быть, это из-за нее. Они видели Феликса. Вот в чем дело. Будет лекция. Они не позволят ей оставаться под своей крышей почти даром, если она будет так себя вести. Путаться с черным парнем, который и не католик, и не ирландец, и не местный. Что подумают соседи? Ей совсем наплевать на свою репутацию и честь семьи, не говоря уже о душе?
Ей придется выбирать между семьей и Феликсом. Может быть. Может быть, такой ультиматум будет благословением. Они сделают ей одолжение. «Отлично. Я ухожу. Ухожу отсюда». Тот самый пинок под зад, который ей нужен. Она сможет жить у Феликса, пока не найдет квартиру. Но куда ей идти? Она не готова. Она даже не скопила достаточно денег, чтобы уехать из Чарлстауна, и не может себе позволить жить одной. Черт.
Мать встает, берет пульт с диванчика и, направив его на экран, выключает телевизор. Джей Джей протестующе смотрит на нее, но, видя ее опрокинутое лицо, молчит. И все молчат. Никто не произносит ни слова. Она садится обратно в качалку и сжимает распятие на шее.
– Ну, раз уж мы все собрались, мы с мамой хотим вам кое-что сказать, – говорит папа.
Он пытается говорить, но слова не идут. Его лицо заливает краска, оно подергивается, он борется с собой. Воздух в комнате становится разреженным, и у Кейти внутри все обрывается, ее внутренности и два куска пиццы проваливаются в бездну. Дело не в Феликсе. Папа прочищает горло.
– Я сдал анализы и выяснилось, что у меня такая штука, называется болезнь Хантингтона. Это значит, что мне со временем будет трудно ходить и говорить, и еще всякое. Но хорошая новость в том, что это все происходит медленно, и на это уйдет по меньшей мере десять лет.
Болезнь Хантингтона. Кейти никогда о такой не слышала. Она смотрит на маму, чтобы понять, насколько все плохо. Мама сжимает крестик, а второй рукой обхватывает себя, словно цепляется, спасая свою жизнь. Все очень плохо.
– Так тебе станет трудно ходить через десять лет? – спрашивает Меган.
– Нет, как ни жаль. У меня уже есть кое-какие симптомы. Мне уже трудновато.
– Тогда на что уйдет десять лет? – спрашивает Патрик.
– На то, чтобы умереть, – говорит Колин.
– Господи, Кол, – произносит Джей Джей.
– Нет, она права. Ты это видела на работе, – говорит отец, бросая взгляд на Колин.
Колин кивает. Колин физиотерапевт. Видела что? Что она видела?
– Так ты знаешь, что я дальше скажу, так? – спрашивает папа.
Колин снова кивает, кровь отлила от ее лица, оно искажается, словно от боли, и это до смерти пугает Кейти.
– Что дальше, пап? Мам? – спрашивает Джей Джей.
Папа смотрит на маму.
– Я не могу, – шепчет она.
Мама протягивает руку и вытаскивает бумажный платок из коробки, стоящей на боковом столике. Промокает глаза и вытирает нос. Отец с силой выдыхает сквозь сжатые губы, словно задувает свечки на торте в день рождения, словно загадывает желание.
