– Эта штука, Хантингтон, она наследственная. Я ее получил от матери. Так что вы, дети… Вы, дети… У каждого из вас пятьдесят процентов вероятности ее заиметь.
Никто не двигается и ничего не говорит. Кейти забывает дышать. Потом мама начинает плакать в платок.
– Стойте, пятьдесят процентов вероятности заиметь что? Что это такое, еще раз? – спрашивает Меган.
Папа, их неколебимая скала, их защитник, всегда уверенный во всем, кажется физически хрупким. У него дрожат руки. Глаза у него мокрые и быстро наполняются слезами. Он морщится, словно взял в рот лимон, пытаясь удержать слезы, и Кейти от этого разрывает на части. Она никогда не видела, чтобы он плакал. Ни когда умер его отец, ни когда ранили или убивали его товарищей по службе, ни когда он, наконец, вернулся домой в тот день, после марафона.
Пожалуйста, папа, не плачь.
– Вот.
Он достает из кармана куртки пачку брошюр и выкладывает их на кофейный столик рядом с коробками от пиццы.
– Простите. Не могу говорить.
Они берут по брошюре и начинают читать.
– Твою мать, – говорит Патрик.
– Не выражайся, – отзывается мама.
– Ма, прости, но «твою мать» – это сейчас самое то выражение, – отвечает Патрик.
– Господи, папа, – говорит Меган, сжимая розовый шелковый шарф, обернутый вокруг шеи.
– Прости. Я каждую минуту молюсь, чтобы никому из вас она не досталась, – отвечает папа.
– А можно ее как-то лечить? – спрашивает Меган.
– Есть лекарства, чтобы облегчить симптомы, и я буду ходить на физиотерапию и к специалисту по речи.
– Но вылечить это нельзя? – спрашивает Патрик.
– Нет.
Кейти читает.
У папы болезнь Хантингтона. Он умирает. Десять лет. Этого не может быть.
Симптомы обычно возникают в тридцать пять. Это еще четырнадцать лет. А потом она может начать умирать от болезни Хантингтона. Этого не может быть.
– Если ген есть, то точно заболеешь? – спрашивает Джей Джей.
Папа кивает. По его розовой щеке сбегает слеза.
Кейти погружается в брошюру, ища мелкий шрифт, исключение, выход. Это же несправедливо. С папой все в порядке. Он сильный, крутой бостонский полицейский, а не больной смертельной болезнью. Она перечитывает перечень симптомов. «Депрессия». Ну уж нет. «Паранойя». Это не про него. «Нечленораздельная речь». Говорит совершенно четко. Наверное, это ошибка. Анализ был неправильный. Перепутали или ложно-положительный. Умрет через десять лет. Да пусть этих уродов разорвет за то, что ошиблись и заставили папу плакать.
Она продолжает читать. «Снижение ловкости». Ну, иногда, ну и что? «Приступы гнева». Ладно, да, но все иногда выходят из себя. «Хорея».
Она смотрит на отца. Его ноги выплясывают на полу ирландскую джигу. Плечи подергиваются. Брови подпрыгивают, а лицо перекашивается, словно он откусил лимон. Черт.
– Мы можем выяснить, есть ли у нас этот ген? – спрашивает Меган, читая брошюру.
– Да. Вы можете сдать тот же анализ, что и я, – отвечает папа.
– Но если у нас есть этот ген, мы ничего не сможем с этим поделать. Просто будем жить, зная, что заболеем, – говорит Меган.
– Все так.
– А по анализу понятно, когда это произойдет? – спрашивает Кейти.
– Нет.
– Гребаный ад, – говорит Патрик.
– Сколько ты уже знаешь? – спрашивает Джей Джей.
– Кое-какие симптомы были уже давно, но точно мы не знали про Хантингтона до марта, – отвечает отец.
– Вы знаете с марта? – спрашивает Джей Джей.
Он стискивает зубы и сжимает кулаки, словно сдерживает внезапное непреодолимое желание разбить всех керамических ангелов и лягушек в комнате.
– Почему вы нам только сейчас говорите?
На дворе май!
– Нам нужно было время, чтобы с этим свыкнуться, – отвечает отец.
– Трудно было вас всех вместе собрать, – добавляет мама, защищая его.
– Да чушь собачья, мы тут живем! – уже кричит Джей Джей.
– У Меган свое расписание, и либо ты, либо отец работаете по воскресеньям, – нетвердым голосом отвечает мама.
Джес у нее на коленях покрыт грудой мокрых скомканных платков.
– Мы должны были сказать вам всем, сразу. Сказать двоим, а с остальными что? Кота за хвост тянуть?
– Чего это мама кошек мучить собралась? – спрашивает Патрик.
