Преподавание йоги открыло ей глаза на идеи и возможности за пределами прихода Святого Франциска и крохотного ирландского района: буддизм, Тибет, Далай-лама, индуизм, Индия, бхакти, санскрит, Шива, Ганеша. Философия веганства и аюрведы дали ей новое осознание здоровья и еды, того, что есть выбор, кроме сосисок, картофельного пюре и кровяной колбасы. Она выросла с десятью заповедями, со списком из «не», настаивавшим на послушании, вызванном страхом перед адом и гневом Господним. Восемь кругов йоги предлагают куда более бережный подход к духовной жизни. В отличие от подавляющих «не», яма и нияма напоминают о том, как постичь свою подлинную человеческую природу, как жить в мире, здоровье и любящей гармонии со всем и всеми. В детстве она бубнила гимны в церкви, потому что знала слова и потому что мать настаивала. Теперь она посещает киртаны вместо месс, и ее сердце поет.
И люди в сообществе йоги, собравшиеся со всего света, так непривычны для Кейти: азиаты, индийцы, африканцы. Черт, да для Кейти и калифорниец – экзотика. Вместо четок у нее мала[8], вместо Мамфорда и сыновей – концерты Кришны Даса, вместо гамбургеров – тофу, вместо «Гиннеса» – комбуча. Ее интуитивно влечет к тому, чем она не была, это наивно и вдохновляюще.
Она знает, что затронула только поверхность. Слегка прикоснулась к мысли, традиции и жизни, чуждым тому, как растили ее, как все здесь живут поколение за поколением, не задавая вопросов, – и ее любопытная душа жаждет большего.
Кейти помнит, как маленькой, лет в семь-восемь, на Пути Свободы, поставив кроссовки на кирпичи, следила глазами за красной линией, убегавшей по земле прочь из Чарлстауна. К свободе! Она тогда не знала, что путь просто уходит через мост в Норт-Энд, другой небольшой этнический район того же города. В ее воображении линия из красного кирпича была сложена тем же каменщиком, который создал дорогу из желтого кирпича в «Волшебнике страны Оз», а потому явно вела к чему-то волшебному. Когда она была маленькой, в этом волшебном месте стояли дома с верандами, как у фермеров, гаражами на две машины и зелеными дворами с качелями. То была страна деревьев и прудов, открытых полей и людей, которые не были ирландцами и которых она не знала с рождения.
Она по-прежнему мечтает о том, что будет жить где-то за радугой, с другим почтовым индексом, там, где есть место, чтобы дышать и создавать ту жизнь, которая ей нужна, жизнь, не заданную тем, где и как жили ее родители или бабушки с дедушками. Жизнь, которую она сама выберет и определит, а не та, что досталась по наследству от родителей. Когда-нибудь.
Кейти любит поговорить про «когда-нибудь». «Когда-нибудь у меня будет своя студия йоги. Когда-нибудь я буду жить на Гавайях, или в Индии, или в Коста-Рике. Когда-нибудь у меня будет свой дом с двором и подъездной дорожкой. Когда-нибудь я уеду из этого района. Когда-нибудь случится что-нибудь потрясающее».
– Ты вообще собираешься меня с ними знакомить? – спрашивает Феликс.
– С кем?
– С братьями. С семьей.
– Да, конечно, когда-нибудь.
– А как насчет сегодня?
– Сегодня? Ой, я не знаю, здесь ли они.
– Как насчет обеда, на который ты всегда ходишь по воскресеньям? Когда я получу на него приглашение?
– Милый, ты не хочешь идти на воскресный обед, поверь. Это долг, а не удовольствие. Еда просто отвратительная.
– Дело не в еде. Я хочу познакомиться с твоей семьей.
– Познакомишься.
– В чем дело? Ты меня стыдишься или еще что?
– Нет, конечно, нет. Дело не в тебе.
Она уже готова повесить вину на своих родителей, на католицизм матери и помешательство отца на бостонских командах или на непобедимое женское волшебство Меган, но тут проявляется настоящая причина – очевидная, не отмахнешься. Дело в ней самой. Она стоит босиком, в старой футболке и в трусах, на своей крохотной кухне, ноги у нее мерзнут от липкого линолеума, и она не чувствует, что достойна Феликса. Ее почти передергивает от неловкости при мысли о том, чтобы чересчур открыться ему. Словно чем больше он про нее поймет, тем меньше привлекательного станет в ней находить. По ее кухне виден недостаток утонченности, по спальне – недостаток зрелости, по гостиной – недостаток вкуса. Мысль о том, что к этому добавятся ее родители и братья, и то, где она выросла, настоящий Чарлстаун, а не версия для понаехавших, что он увидит, насколько ей не хватает образования и культуры, увидит статуэтки Марии и Иисуса, и лягушонка Кермита в каждой комнате, и баночки из-под джема, которые ее родители используют вместо бокалов, – все это заставляет ее чувствовать себя куда более голой, чем десять минут назад.
И если он все это увидит, он может ее не полюбить. Бум. Вот оно. Они еще не произносили это слово, и она точно знает, что первой его не скажет. Несмотря на все занятия йогой, учившие ее восприимчивости и подлинной жизни, она по-прежнему трусиха. Что если он познакомится с ее семьей, а они не смогут принять болеющего за «Янки» черного баптиста, и он учтет это, как и длинный список того, что в ней несовершенно, и решит, что не может ее любить? Она недостойна его любви.
