– Я этого не говорил, но я не гнушаюсь обходиться со своими рабами, как с обычными людьми. По той причине, что моё отношение к ним соответствует моему уму, терпимости и образованности. Я представляю их не бессловесными рабами, а своими соседями по дому, домочадцами, а иной раз – смиренными друзьями. А когда я представляю себе, что надо мной и моими рабами распространяется одинаковая власть Фортуны, я говорю, что они мои товарищи по рабству.
– Ты забыл римскую пословицу: «Сколько у тебя рабов, столько личных врагов».
– Бесстыдная пословица! Они нам не враги – мы делаем их врагами. Я не говорю о жестокости обращения с ними, бесчеловечности нашего отношения. Но мы обращаемся с ними не как с людьми, а как со скотами. Мы возлежим за столом, а из них один подтирает плевки, другой, согнувшись, собирает оброненные пьяными объедки, третий разрезает дорогую птицу и уверенными движениями умелых рук членит на доли то грудку, то гузку, хотя ни кусочка этой пищи не получит. Вот почему я говорю: «Будь милосерден с рабом, будь приветлив, допусти его к себе и собеседником, и советчиком, и сотрапезником!» И пусть не возмущаются те граждане, кто гнушается сесть за стол с рабом.
– Допущу ли я моих рабов к семейному столу? О нет! Это же совершенно унизительно, как себе представляю! Это ли не позор! – вскричал вконец пораженный Атгалий.
– Я удивлён, дорогой Атгалий, не твоим выводом, а нежеланием признать мою правду. Вот скажи мне, среди римских граждан у тебя имеются знакомые, которых ты не хочешь приглашать к себе в дом, сесть с ними за один стол?
– Непременно, достаточно, если учесть моё нынешнее положение.
– Правильно! Ты зовёшь тех, кто достоин тебя! Так пусть одни рабы, что достойны своего хозяина, обедают с тобой, а другие пусть пожелают стать достойными. Будь с рабами приветлив, покажи себя высоким без высокомерия: пусть они лучше чтят тебя, чем боятся. Но прежде разберись, кого принимаешь ты за свободного человека. Покажи мне, кто не раб! Один в неволе у похоти, другой – у скупости, третий – у честолюбия, и все – у страха. Нет рабства постыднее, чем добровольное!
В тот день Луций Сенека распрощался с Атгалием, унося в душе горечь, но возвращение домой не принесло облегчения, как обычно приносит возвращение под свой кров. Подходя к дому, Луций увидел у порога двух легионеров, а встревоженный слуга шепнул, что внутри ожидает командир.
За столом сидел военный, угощался закуской и вином, поданными слугой. Бронзовый шлем с гребем из белых перьев лежал на краю стола.
Военный повернулся всем телом к входной двери, и Сенека с удивлением узнал… центуриона Спурия.
Это был тот, кто семь лет назад сопровождал ссыльного сенатора на корабле до острова! Пройдя ступени армейской иерархии, к своим пятидесяти годам Спурий заслужил звание примипила, помощника командира легиона. Но годы не прошли бесследно: постарел на лицо, погрузнел телом.
Сенека выжидательно смотрел, пытаясь разгадать причину его появления. Спурий прекратил жевать, встал и надел шлем. Приняв официальный вид, военный чётко и внятно произнёс:
– Сенатор! По поручению наместника Корсики я буду сопровождать тебя в Рим.
Внутри у Луция что-то дрогнуло, а щёки, наверное, покрылись нунцовыми пятнами.
– Я под арестом? По какому обвинению? – растерянно выдавил он из себя.
– Я исполняю то, что мне поручено, – уклончиво ответил Спурий. – В Риме я обязан сдать тебя секретарю дворцовой администрации. Для тебя послали трирему.
С палубы военного корабля Сенека наблюдал, как медленно, будто неохотно, отдаляется Корсика. Неизвестно, что судьба приготовила ему в Риме, но грела мысль, что он больше никогда не увидит проклятого острова.
Вдруг вспомнилось прощание с Атгалием; оба понимали, что видятся в последний раз. Сенека почему-то пообещал, что при случае будет ходатайствовать перед императором о прощении друга. Зачем он это говорил бедному греку, проведшему жизнь на службе Риму и уже смирившемуся, что по воле Рима умрёт в глухом краю?
Перед тем как повернуться спиной к острову, Сенека невольно вгляделся в очертания хребта, готового вот-вот скрыться в лёгкой дымке. Показалось, а может – нет, что на вершине высокой горы вспыхнуло солнечное пятнышко. Через мгновение пятнышко превратилось в луч, устремлённый ввысь, в небо…
Спурий благополучно доставил ссыльного с корабля во дворец императора, где их встретил Паллант. На припухшем от забот лице секретаря появилось подобие улыбки, после чего тот покровительственным тоном сообщил:
– Сенатору Луцию Аннею Сенеке Младшему назначена встреча с императрицей. О дне и часе сообщат отдельно. А до того дня сенатор пусть распоряжается своим временем.
Сенека, не отошедший от событий последних дней, готовился ко всему, даже к тюремному заключению по новому обвинению, а после краткого разговора с секретарём императора вообще растерялся. И всё же, собравшись с духом, осторожно спросил:
– Я вправе знать, зачем понадобился императрице?
Паллант с удивлением посмотрел на Сенеку.
