Она затратила большие суммы денег на подкуп подлых людей, готовых свидетельствовать против Лоллии Паулины. Безвинную женщину привлекли к суду по обвинению в «государственном преступлении» – она якобы обращалась к халдеям и магам, чтобы посредством колдовства приворожить императора.
В доносе указывалось на то, что император внезапно слёг от неизвестного недуга по её вине. Раб Лоллии якобы видел, как госпожа совершала магические действия рядом с изображением императора. Во время суда адвокат Лоллии сумел доказать, что это ложь и раб оболгал хозяйку по причине того, что перед тем она наказала его за провинность. Но женщину всё равно выслали за пределы Италии, отобрав всё имущество, то есть все средства к существованию.
Агриппина же не удовлетворилась наказанием соперницы по суду и наняла убийцу. Успокоилась лишь тогда, когда на прогулке в саду к ней явился человек с корзинкой в руках. Развернув ткань, укрывавшую содержимое, он показал окровавленную голову.
Следом за этим событием по Риму прошёл слух, что Элия Петина каталась в лодке на пруду собственного сада и утонула. Лодка перевернулась, а она не умела плавать.
Агриппина последовательно шла к цели, не раздумывая, какими средствами будет пользоваться. Ещё не веря в собственный успех, она надумала соединить брачными узами… своего малолетнего сына с Октавией, дочерью императора от Мессалины.
Верному делу мешало одно «небольшое» обстоятельство: Октавия уже была обручена с молодым сенатором Луцием Силаном. Агриппина снова спешно вмешалась: ради нового замысла пришлось возвести ложные обвинения на жениха Октавии. Силана лишили сенаторской неприкосновенности и вместе с сестрой Юнией изгнали за пределы Италии. В ссылке он покончил жизнь самоубийством.
Завершив хлопотные дела с устранением соперниц, Агриппина направила усилия на юридическое оформление своего будущего статуса. Среди приближённых ко двору выявила наиболее осведомлённого в законах человека – цензора Авла Вителлия, которому предложила выгодное сотрудничество. Единственной его задачей было разрешение проблем, связанных с оформлением брака Клавдия с племянницей. При участии Вителлия римский народ должен был увериться, что брак неизбежен, для общей пользы.
Вителлию настало время действовать.
– Цезарь, право принцепса позволяет потребовать от сенаторов голосовать в пользу такого брака, – заявил цензор. – Они не посмеют отказать императору.
Учитывая необычность своего положения, Клавдий не согласился с ним:
– В Сенате я всего лишь принцепс, «первый среди равных». Мой голос равен голосу римского гражданина, а это означает, что голос принцепса не равен авторитету всего Сената. Я не имею права идти против старых римских традиций. Увы, такова реальность.
Вителлий склонил перед ним голову.
– Цезарь, не смею ни на чём настаивать. Но умоляю довериться мне и на некоторое время остаться во дворце. Никого из посторонних не принимать, ни с кем не общаться. Я немедленно отправляюсь в Курию, где поговорю с сенаторами. Я буду добиваться их согласия на брак императора с Агриппиной.
Пока Вителлий в крытых носилках добирался до здания, где с утра заседали сенаторы, прошло немало времени. Председатель готовился закрыть заседание, как вдруг появился цензор.
– У меня сообщение особой важности, – едва отдышавшись, произнёс Вителлий. В зале повисла звенящая тишина…
– Отцы-сенаторы! – начал Вителлий, когда ему разрешили говорить. – Вы лучше меня знаете, насколько отягчён император заботами о народе Рима. У него нет времени, чтобы подумать о собственном доме, семье и близких. Рядом нет человека, с которым бы он разделил попечение о своей семье, детях.
Сенаторы с напряженным вниманием слушали Вителлия, пытаясь понять, к чему он клонит. В глубине души каждый думал, как отразится собственное решение на нём, когда нужно высказывать мнение. Слушали внимательно, постигая смысл слов цензора:
– Император, как любой из нас, имеет право довериться чувствам, чтобы избрать спутницу жизни. Или хотя бы ради необходимости передать от себя половину своих забот женщине, которой доверит стать второй матерью своим родным детям – ныне сиротам, сыну Британнику и дочери Октавии.
По залу прокатился гул одобрения, так как после казни Мессалины многие римляне желали счастья семье императора. Но сенаторы до сих пор не догадывались, о какой женщине витиевато говорит цензор. А он крайне осторожно подбирался к сути речи, ради чего появился в Курии:
