Напротив кровати находится камин из розового мрамора, предназначенный, однако, не для разведения огня, в чем, благодаря жаркому климату Рио-де-Жанейро, даже зимой нет необходимости, а исключительно для создания обстановки, располагающей к беседе, поэтому мы вряд ли можем назвать его на французский манер coin du feu[32]. На самом деле это не более чем жардиньерка, от которой исходит не тепло горящего пламени, но аромат цветов; а насладиться им можно, расположившись на одной из стоящих рядом кушеток.
Комнату освещает большая газовая лампа, плафон которой, сделанный из матового хрусталя, рассеивает нежный и спокойный свет, струящийся над всеми предметами и словно смягчающий их очертания.
Вдруг дверь распахнулась, и в спальне появилась Аурелия. Она прошла по голубому ковру, вышитому золотыми звездами, словно богиня, которая ступает по небу, чтобы подняться на вершину Олимпа.
Подобно тому как осенью лепестки цветов сменяются плодами, платье, в котором невинная девушка шла к алтарю, сменилось домашним нарядом замужней дамы, и эта перемена будто говорила о скором начале супружеской жизни, освященной любовью.
Теперь Аурелия была одета в зеленую шелковую тунику с золотым поясом на талии, кисти которого колыхались при каждом ее плавном шаге. Разрезы этого простого платья раскрывали кружева прозрачной сорочки, в которую были облачены прекрасные формы девушки. Широкие рукава туники, скрепленные брошами на плечах, открывали ее нежные руки, розовевшие под тонким батистом, схваченным жемчужными пуговками на запястьях.
Пышные темные волосы, прихваченные золотым обручем, спадали на плечи. Ножки были обуты в шелковые домашние туфли, выглядывавшие из-под кружев, как озорные колибри.
Целомудренный наряд Аурелии скрывал изящество ее фигуры, утопавшей в море шелка и батиста, но не умалял ее притягательности и очарования. Казалось, что, если бы броши, скреплявшие тунику, расстегнулись и зеленый шелк упал бы к ногам девушки, она бы предстала божественным созданием, идеалом красоты, озаренной небесным светом.
Аурелия пересекла комнату и приблизилась к двери, расположенной напротив той, через которую вошла прежде. Она остановилась и прислушалась, но не услышала ничего, кроме собственного дыхания, выдававшего ее волнение.
Она тотчас отошла и в отчаянии бросилась на кушетку. Сложив на груди руки, она устремила ввысь полный страдания взгляд.
– Боже! Почему Ты сделал меня не такой, как все? Почему Ты дал мне такое гордое, надменное и самолюбивое сердце? Подобно множеству женщин, я могла бы обрести счастье, вкушая радости семейной жизни из чаши супружеской любви, но мои губы, должно быть, никогда ее не коснутся. И пусть наполняющий ее нектар не столь божественен, как я мечтала, говорят, он все же опьяняет и заставляет забыться.
Некоторое время Аурелия, охваченная этой идеей, упивалась своей мечтой.
– Нет! – внезапно воскликнула она. – Это было бы предательством святой любви, которой я буду верна всю жизнь!
Она резко встала и несколько раз обошла спальню, глядя на мебель и милые безделушки, которые она с любовью выбирала для своего семейного гнездышка, лелея самые сокровенные надежды. Вновь пережив эти моменты в своих воспоминаниях, она подошла к зеркалу и, посмотревшись в него, увидела отражение своего прекрасного лица, на котором появилась неопределенная улыбка.
Она направилась к двери, около которой недавно стояла, достала ключ и открыла ее. Вскоре из-за портьеры появился Сейшас и, обняв жену за талию, усадил ее на кушетку.
– Я так давно тебя ждал, Аурелия! – сказал он с легким упреком.
– Мне нужно было выполнить одну формальность, чтобы полностью освободиться от опеки и быть всецело вашей, – ответила она.
– Аурелия, мое счастье так велико, что способно погубить меня! О чем еще мне остается мечтать, когда я могу припасть к твоим ногам, поклоняясь тебе, точно божеству?
Сейшас опустился на колени перед Аурелией, взял ее за руки, которых она не отнимала, и стал слагать для нее оду любви, понятную только женщине так же, как лепет ребенка – его матери.
Томно откинувшись на спинку стула, Аурелия, склонив голову, смотрела на мужа ласковым взглядом, полным нежности, и слушала его пылкие речи, в которых он изливал свои чувства, очарованно глядя на свою молодую супругу.
– Скажите, вы действительно меня любите?
– Неужели вы в этом сомневаетесь, Аурелия?
– И вы любили меня всегда, со дня нашей первой встречи?
– Разве прежде я не признавался вам в этом?
– Вы никогда не любили ни одну другую женщину?
– Клянусь вам, Аурелия, мои губы никогда не целовали ни одной женщины, кроме матери. Первый поцелуй любви я берег для своей жены, для тебя…
Поднимаясь, чтобы поцеловать Аурелию, Сейшас не заметил, как изменилось выражение ее лица. Она стала бледна, и ее красота, недавно ослепительная, теперь приобрела холодность мрамора.
– Для меня или для той, кто меня богаче! – сказала она, уклоняясь от поцелуя и отстраняя от себя Сейшаса.
В ее голосе, звеневшем, подобно хрусталю, и твердом, как сталь, звучало эхо острого чувства, поднимавшегося в ее груди.
– Что это значит, Аурелия?