– Сюда могут войти, и тогда нас увидят!
Эти слова мужа, а точнее стоявшее за ними опасение, вызвали у Аурелии еще более сильный порыв чувств.
– Какое мне дело до мнения остальных? К чему мне свет, который разлучил нас? Я презираю его и не позволю ему украсть моего мужа! Ты мой Фернандо, мой и только мой. Я купила тебя, о да! Купила и заплатила очень дорого…
Фернандо поднялся, подобно распрямившейся пружине; он был так поражен, что не расслышал окончания фразы жены.
– Ты стоил мне всех моих слез и всех иллюзий, – договорила Аурелия, поднимаясь вместе с мужем, которого по-прежнему держала в объятиях.
Сейшас сдержал охвативший его порыв негодования, подавив его насмешкой, которая, действуя как защитный механизм, заглушает душеное волнение. Он снова сел и шепнул жене, смотревшей на него глазами, полными слез:
– Купили, как этот платок?
– Платок?.. – в недоумении повторила Аурелия.
Взяв кружевной платок, лежавший на диване, она посмотрела на него, словно желая найти в нем объяснение необычному вопросу мужа.
Внезапно она стремительно встала, охваченная трепетом гордого гнева.
Ни один локон ее волос, закрепленных на затылке и каскадами спадавших на плечи, не выбился из прически, ни одна складка воздушного платья не помялась, но всякий, кто увидел бы Аурелию теперь, не узнал бы ее – так сильно возмущение исказило ее черты.
Светлая заря красоты, недавно блиставшая, подобно золоту в мягком свете, рассеивавшемся сквозь матовый хрусталь, вдруг обратилась в зловещее зарево надвигающейся бури. Звезда сделалась молнией, ангел утратил крылья, и его взгляд зажегся дьявольским блеском. Аурелия разразилась смехом:
– Вы правы! Какая любовь возможна между нами?
С презрением произнося эти слова, девушка судорожно мяла платок в руке. Она хотела бросить его мужу, но, не сделав этого, резко отдернула руку.
– Есть человек, перед которым я не унижусь никогда, даже если бы могла переступить через свои гордость и честь! И никогда я не отдам на поругание высокую любовь, единственную в моей жизни!
Ее звенящий голос смешивался со звуком рвущейся ткани кружевного платка. Подойдя к газовому рожку, горевшему рядом с зеркалом туалетного столика, она поднесла к нему изорванный в клочья платок, подожгла его, а затем дала ему догореть на мраморной столешнице.
Возможно, некоторые обвинят Сейшаса в том, что на признание Аурелии, раскрывшей ему свою душу, он ответил вопросом, за которым скрывалось оскорбление.
Он сам, прежде нашедший столь изощренный способ выразить свое возмущение, теперь раскаивался в этом. С сочувствием он смотрел на жену, которая открыла окно и встала напротив него, чтобы ощутить дыхание бриза и окунуться в сумрак ночи.
В первый раз в жизни Сейшас усомнился в том, что называл своей честью.
В тот вечер, когда Аурелия нанесла ему сильнейшее оскорбление, прибегая к сарказму, чтобы унизить его, он решил, что между ним и этой женщиной встала непреодолимая преграда. Он не имел права ее любить и тем более принимать ее любовь.
Прежде чем Аурелия объяснилась с Сейшасом в день свадьбы, его действия заслуживали порицания с точки зрения строгой морали, однако то, на что он дал согласие, было не более чем обыкновенным, банальным браком по расчету, который общество обычно не только принимает, но и приветствует.
Однако после того, как брак по расчету превратился в настоящий торг, Фернандо посчитал, что будет бесчестным вовлекать свою душу в эту позорную сделку.
Он продал свое тело; оно более не принадлежало ему, поскольку он не отказался от предложенных ему денег. Тело, но не душу! Хотя жена считала его беспринципным спекулянтом, он чувствовал, что сохранил честь; и полагал, что после рокового вечера не только не упал в собственных глазах, но и восстановил свое достоинство.
Именно эти соображения Сейшас, охваченный подозрениями относительно Абреу, в несколько неопределенной форме высказал Аурелии, когда разговаривал с ней в начале бала.
Затем, во время вальса, околдованный красотой Аурелии, он, забыв о своей возмущенной гордости, боготворил девушку, не в силах противостоять ее необыкновенным чарам.
Обморок Аурелии умерил его любовный восторг. Расположившись на диване рядом с женой, которая лежала неподвижно с закрытыми глазами и держала в своей руке его руку, он не мог отогнать от себя мысли, не дававшей ему покоя.
Учитывая обстоятельства, при которых Аурелия лишилась чувств, а также то, как быстро она пришла в себя, он подозревал: не притворство ли это? Может быть, она просто разыграла еще одну сцену супружеской комедии, чтобы позабавиться?
Несмотря на перемены, произошедшие в Сейшасе за последние полгода, он все еще оставался человеком светским, для которого жизнь – это череда церемоний и обязательных для выполнения правил, установленных обществом и закрепленных временем и привычкой.