Рутина светской жизни не допускает проявления пылких и непредсказуемых чувств. Свет требует, чтобы во всем соблюдалась умеренность, чтобы все соответствовало существующим нормам. Кокетка, с семи лет привыкшая к тому, что гости целуют ее во время приветствия, принимает первый поцелуй любви, выказывая очаровательную стыдливость, но не чувствуя волнения.
Способен ли мужчина, целовавший столь многих ветрениц, припадая к их губам, словно к бокалам из розового хрусталя, наполненным мускатом; мужчина, заключавший в объятия столь многих улыбчивых и равнодушных красавиц, понять, что одно нежное прикосновение может вызвать обморок?
Аурелия в своих отношениях с мужем, особенно в моменты душевного трепета, выражала чувства в очень драматической манере. Жесты и тон, в которых проявлялись ее искренние порывы и переживания, рождавшиеся у нее в душе, Сейшасу казались наигранными.
Хотя как поэт он восхищался ими, в них ему виделась некоторая театральность; именно поэтому он подозревал, что Аурелия приготовила для него новое унижение, вероятно, еще более жестокое, чем то, которому она подвергла его той ночью, когда, усталая, вернулась после бала и осталась с ним наедине в этой же комнате.
Об этом Сейшас думал, когда услышал слова «купила и заплатила очень дорого», произнесенные Аурелией с особым чувством, не распознав которого Фернандо был ранен ими, точно стилетом. Продолжения этой фразы он не услышал, поскольку его сознание словно обратилось в пустыню, над которой царило воспоминание о бесчестной сделке.
Восторг, охвативший Фернандо, когда он танцевал с Аурелией, рассеялся, и на смену ему пришли те мысли, которые уже посещали Сейшаса перед балом.
Он решил прибегнуть к сарказму, который с первых дней супружеской жизни помогал ему подавлять гнев. Не желая наносить Аурелии большой обиды и лишь выражая колкую иронию, он бросил ей слова, которые так сильно ее оскорбили. Об этом Фернандо искренне сожалел.
Между тем Аурелия, стоявшая у окна, направила взгляд туда, где виднелись очертания гор, проступавшие из-за голубого тумана. В его плотной дымке зажглась яркая вспышка. Аурелия увидела ее, и ей показалось, словно это ее душа поднимается на небо.
– Холодный ночной воздух может быть вам опасен, особенно сейчас, когда вы так взволнованны, – нерешительно произнес Фернандо.
Считая, что Аурелия его не расслышала, он подошел к ней ближе и повторил свои слова.
– Ошибаетесь! Я спокойна, абсолютно спокойна! – сказала она. Желая доказать это, она обернулась, отошла от окна и остановилась, озаренная светом газовых ламп. На ее лице застыло выражение непоколебимого спокойствия, которое оно приобретало, когда Аурелия делала над собой усилие, чтобы сдержать и скрыть чувства, бушевавшие у нее в сердце.
Фернандо еще на один шаг приблизился к ней, должно быть, намереваясь попросить у нее прощения, но в тот момент открылась дверь. Поскольку человеку, не перестававшему стучать, никто не открывал, он, а точнее, она решилась войти сама. Это была дона Фирмина, которая хотела справиться о здоровье Аурелии.
– Браво! Вы уже на ногах?
– Да, и готова танцевать, – ответила Аурелия, смеясь.
Она подошла к туалетному столику и, глядя в зеркало, устранила незначительные несовершенства в своем наряде и в своей прическе: подкрутила локон, поправила буфы на подоле, а затем, взяв мужа под руку, направилась в залу.
– Не будьте безрассудны, Аурелия! – сказала дона Фирмина.
– Не беспокойтесь! Мне уже ничто не угрожает.
Вдова не поняла ее слов. Отдалившись от нее, Аурелия резким голосом обратилась к мужу, на чьем лице отражалось крайнее волнение:
– Мы можем быть несчастны, но только не смешны. Я никогда не позволю свету потешаться надо мной!
Все эти события сменяли друг друга с такой быстротой, что уже через четверть часа после обморока Аурелия вновь появилась в зале под руку с мужем и была так же свежа и весела, как в начале вечера, и еще более прекрасна, чем прежде.
Гости поспешили к ней навстречу, но не успели выразить ей своего восхищения, потому что оркестр снова грянул вальс Штрауса, и Аурелия вместе с мужем закружилась в танце.
– Это безумие! – восклицали гости со всех сторон.
Сейшас попытался отговорить жену, но она заставила его замолчать, сказав:
– Это сатисфакция, которой я требую.
Они танцевали так же долго, как и в первый раз, но ни малейшее волнение не тронуло их сердец, которые совсем недавно трепетно бились в унисон, а теперь стучали спокойно и ровно, подобно стрелкам часов. Аурелия и Фернандо были так далеки, словно их разделял ледяной океан.
Закончив танец, Аурелия с улыбкой слушала слова гостей, восхищавшихся ею; Сейшас, в свою очередь, выслушивал упреки и порицания за то, что согласился вновь танцевать с женой.
– Второй танец мог ее погубить!
– Напротив. Меня нужно было вылечить от головокружения, – ответила Аурелия, смеясь. – Фернандо должен был это сделать.
– Теперь вы излечились? – спросил генерал.
– Ах! Навсегда!
Бал проходил все более и более оживленно.