Потери несли не только англичане, но и французы, несмотря на их доблестное сопротивление. Они падали, изрубленные мечами и топорами или проткнутые копьями. Вот завизжал француз, которому клинок перерубил руку и вошёл в туловище. За ним упал с разрубленным черепом другой защитник баррикады, потом третий… В пробитую брешь ворвались расширяющимся потоком озверевшие от крови английские солдаты. Островитян охватило самое настоящее безумие, они рубили и кололи, не глядя на поднятые руки и не слушая мольбы о пощаде, пытаясь быстрее добраться до вожделенных богатств. Площадь и баррикада были завалены мёртвыми телами. Кровь была везде: на камне, на дереве, на железе. Даже воздух, казалось, имел привкус крови. Наконец наступил миг, когда горожане дрогнули, а потом отступление превратилось в паническое бегство.
Развернувшись, я медленно пошёл обратно. Меня не мутило, но стало противно на душе и пусто в голове. Всё вокруг обесцветилось. Слышались крики: «Город наш! Грабь!» Трещали двери взламываемых домов. Где-то вдалеке раздался истеричный женский крик. Мимо меня пробегали солдаты с тюками за спиной. С одной стороны неслись крики: «Грегори, сюда! Давай топор! Ломай!» — с другой слышалась яростная ссора, похоже, кто-то не поделил добычу. Брань и проклятия мешались с криками боли и пьяными воплями.
Этот город был далеко не самым красивым городом Северной Франции, но и он не заслуживал такой участи. Однако война есть война — теперь пришло его время. Ворвавшаяся дикая орда грязных, окровавленных солдат нашла здесь всё, о чём мечтала. Пришло время убийств, насилия и бессмысленных зверств. Всякий мужчина-француз был врагом, которого следовало зарубить, а женщину — изнасиловать. Людей резали, как свиней, их расстреливали из луков, как мишени, просто так, ради потехи. Но победителям хотелось не только крови и денег. Быть женщиной в Ла-Дарьене в этот день значило быть в аду. Пожаров было мало, так как солдаты предпочитали грабить дома, а не сжигать, но зверств хватало с избытком. Мужчины умоляли не трогать их жён и дочерей, а потом были вынуждены смотреть, как тех насилуют. Многие женщины прятались, но солдаты находили их на чердаках и под лестницами, насиловали, а затем выволакивали на улицу, срывали с них одежду и гнали, как добычу. Какую-то женщину, очень толстую, голой запрягли в тележку и гоняли по улице, стегая кнутом. Солдаты хохотали до слёз над её трясущимися складками жира, а когда наскучило, просто перерезали ей горло. Рыская в поисках добычи, завоеватели нередко натыкались на пиво и вино. Напившись, становились от этого всё безумнее, а зверства, творимые ими, всё страшнее.
Вдруг отчаянно зазвонили колокола. По направлению я определил, что этот звон шёл от той церкви, которую так отчаянно защищали горожане. Я передёрнул плечами, но не от холодного порыва ветра, а от нервного озноба. Завернул за угол и услышал очередной пронзительный женский крик. Чувство жалости, которое, как мне казалось, я изжил в себе, неожиданно вырвалось, да с такой силой, что прежде чем думать, я уже начал действовать. Забыв про боль в избитом теле, почти влетел в дом, откуда доносились звуки борьбы и женские крики. Внизу, в лавке, никого не было — кричали наверху, в жилых помещениях. Я взбежал по лестнице. На верхних ступенях лежал труп слуги с кухонным ножом в руке. На лице и груди — несколько колотых ран. Перескочив через него, оказался в большой комнате — гостиной. В распахнутом сундуке рылся лучник в лёгкой кожаной броне, а другой, с лицом, забрызганным кровью, прижимал кинжал к горлу миловидной женщины средних лет, стоявшей у стены. Другой рукой он задирал на ней юбку. В двух шагах от них, у перевёрнутого стула, лежала молоденькая девушка. Судя по всему, она была в обмороке. Лучник, рывшийся в сундуке, резко развернулся ко мне. Его лицо не предвещало ничего хорошего. Другой солдат, у которого даже борода слиплась от крови, повернув голову ко мне, зло зарычал:
— Вон отсюда! Это наша добыча!
Лучник с мечом сделал шаг ко мне:
— Или я сейчас увижу твою спину, или ты увидишь свои кишки, разбросанные по всему дому! Выбирай!
Это были уже не люди, а звери в человечьем обличье. Дикая злоба, жажда крови и алчность прямо сочились изо всех пор этих грабителей и насильников. Напряжённое тело и рука с мечом, готовая разить, подсказали мне, что говорить бесполезно, поэтому я сразу начал действовать. Резко шагнув к вольному стрелку, я сплеча нанёс рубящий удар. Он сделал так, как я и хотел — уходя от удара, прикрывшись мечом, отступил. При этом он забыл, что у него за спиной стоит сундук. Наткнувшись на него, солдат потерял равновесие и на какое-то мгновение раскрылся. Больше мне и не надо было — клинок свистнул в воздухе, и кровь залила разрубленное лицо лучника. В следующую секунду мне пришлось отпрыгнуть, чтобы уйти от кинжала второго наёмника. В спешке не рассчитав силы, лучник по инерции проскочил вперёд, удачно подставив свою челюсть под удар эфеса. Оглушённый солдат отлетел назад, при падении зацепил стул и вместе с ним рухнул на пол.
