Неожиданно во мне поднялась волна глухой злости на учёных, на эксперимент, на себя-дурака, давшего согласие на него и теперь оказавшегося в полной заднице. Основу подобной вспышки легко можно было понять — я никак не мог оторвать себя от двадцать первого века и всё ещё в глубине лелеял надежду на возвращение в своё время.
От тоскливых мыслей меня оторвал Джеффри.
— Ох, и безобразники эти школяры! — воскликнул он. — Им только песни орать да девок тискать!
Я прислушался к молодым голосам, выводившим у меня за спиной новую песню:
Задорная песня настроения мне не прибавила, но горечь улеглась.
Навстречу нам ехал коренастый мужчина на гнедой лошади. В его правой руке я увидел чётки. С бока свисал длинный меч, звякавший о железное стремя. По чёрной одежде и белому восьмиконечному кресту на рукаве я узнал в нём одного из рыцарей-госпитальеров. Проезжая мимо людей, склоняющих перед ним голову, рыцарь ордена поднимал два пальца вверх и важно говорил: «Благословляю!»
Через час мы свернули с тракта, чтобы дать отдохнуть себе и лошадям. Углубились в лес, тут я увидел за деревьями поляну, на которой возвышался разноцветный шатёр. То, что творилось возле него, настолько меня заинтересовало, что я направил коня туда.
— Зачем, господин?! — попытался остановить меня Джеффри. — Это же циркачи! Они же все еретики! Отец Бенедикт не раз говорил, что через них враг рода человеческого смущает души истинных христиан!
— Джеффри, это просто люди! Такие же, как ты и я.
Мой оруженосец что-то пробурчал, но спорить не решился. Он являл собой преданного слугу и отличного бойца, да и смекалкой с хитростью не был обделён, но его слепая вера и суеверия, которыми он был напичкан доверху, частенько раздражали меня. Хотя я понимал, что он, человек своего времени, мог видеть окружающий мир только через мелкое сито народных суеверий и проповедей священников. Люди в эти времена ходили по земле в трепете и боязни, так как над их головами находились Небеса, а под ногами прятался ад. Отсюда все проявления природы или человеческой жизни могли быть даны только в двух вариантах: рука Божья или искушение дьявола.
На поляне ходили колесом, стояли на руках, жонглировали деревянными шарами. Жалкая одежда циркачей говорила о крайней бедности, так же как и их шатёр, чьи яркие краски давным-давно выцвели и поблекли, а заплат на нём было не меньше, чем на одежде артистов. Рядом с шатром стояла повозка с мешками. Из одного торчал угол струнного музыкального инструмента, из другого свисал широкий пояс, украшенный блестящими металлическими бляхами, а на третьем лежала какая-то ярко-красная одежда. На краю поляны горел костёр, над ним висел закопчённый котёл. Рядом стояла средних лет женщина и деловито помешивала в котле палкой. Поблизости паслась лошадь. Полностью отдавшись тренировке, артисты не сразу среагировали на наше появление, поэтому мне удалось немного понаблюдать за акробатами, совершавшими головокружительные прыжки, и полюбоваться отточенными движениями жонглёра, посылавшего в небо ярко раскрашенные шары. Перевёл взгляд на циркача, раскручивавшего верёвку с грузом на конце… Мать моя! Да это же… Вот ещё один! И ещё! Я удивлённо переводил взгляд с одного узкоглазого лица на другое и никак не мог поверить в увиденное. Китайцы в средневековой Англии! Как они сюда попали? Я понял бы, если бы встретил их… в Константинополе или в Индии, но в Англии… Как их занесло за тысячи километров от своего Китая?
Я повернулся к Джеффри:
— Это же китайцы! Вон те, ты видишь?
Тот не понял причину моего восторженного удивления и невозмутимо ответил:
— Вижу, господин. Не знаю, как они называются, потому что никогда раньше не встречал желтолицых людей, зато видел оливковую кожу мавров и чёрную — эфиопов.
Мой интерес не прошёл незамеченным ни для китайцев, ни для других артистов. Основная их часть тут же подалась в сторону, сбившись в группку у шатра.
«Ишь, как чётко разделились! Мол, они сами по себе, и китайцы сами по себе. Похоже, у этих жонглёров с акробатами уже были проблемы из-за китайцев», — отметил я.
