– Я начну заново, – сказал он. – Ты заметила, возмозно, что интрумент мозет быть подобен голосу? Сто ты мозешь понять, кто играет на нем, просто слушая, не глядя?
– Если я хорошо знакома с исполнителем, то да, – осторожно сказала я, не понимая, к чему он клонит.
Он надул щеки и взглянул на небо.
– Не посчитай меня безумным, граусляйн. Я слишал, как ты играла и раньше, во снах, в… – Он показал на свою светловолосую голову.
– Я не знал, что слишал, – сказал он, – но верил в это. Это как крошки на лесной дороге: я следовал за ними. Они привели меня туда, где я смог построить свою машину и где я не такой, ээ,
Его гореддийский был лучше, чем мой самсамийский, но вилишпарайя звучало знакомо. «Парайя», во всяком случае. Я не смела спросить его, был ли он наполовину драконом. Как бы я ни надеялась, что именно это связало меня со всеми моими гротесками, у меня все еще не было доказательств. Я сказала:
– Ты следовал за музыкой…
– Твоей музыкой!
– …Чтобы избежать преследования, – мягко спросила я, пытаясь передать сочувствие и дать ему знать, что понимаю трудности, с которыми может столкнуться полукровка.
Он рьяно закивал.
– Я даанит, – сказал он.
– Оу! – вырвалось у меня. Это была неожиданная информация, и я стала переосмысливать все, что Виридиус говорил о своем протеже, вспоминать, как блестели его глаза.
Ларс уставился на остатки своего обеда, и его снова накрыла вуаль стеснительности. Я надеялась, что он не принял мое молчание за неодобрение. Я попыталась снова разговорить его:
– Виридиус так гордится твоим мегагармониумом.
Он улыбнулся, но не поднял взгляд.
– Как ты вычислил акустику для этого изобретения?
Он резко поднял серые глаза.
– Акустику? Это просто. Но мне нужно что-то, чтобы писать. – Я вытащила маленький угольный карандаш – инновация драконов, редкая для Горедда, но очень полезная, – из кармана своей накидки. Его губы дернулись, на них появилась легкая улыбка, когда он начал писать уравнение рядом с собой на балюстраде. У него кончилось место – он писал левой рукой – поэтому Ларс встал на перила, балансируя, как кошка, и писал, склонившись над ними. Он изобразил диаграммы рычагов и мехов, проиллюстрировал резонансные качества типов дерева и объяснил свою теорию насчет того, как кто-то может передать звуки других инструментов, манипулируя параметрами волны.
Все повернулись, чтобы посмотреть на этого огромного и неожиданно грациозного мужчину, балансирующего на балюстраде, согнувшегося над письмом, периодически бормочущего что-то о своем мегагармониуме на самсамийском.
Я широко улыбнулась ему и поразилась, что кто-то может испытывать такую искреннюю страсть к машине.
Группа придворных на лошадях приблизилась к мосту, но им оказалось сложно пересечь его, пока все торговцы и горожане смотрели открыв рты на проделки Ларса. Джентльмены устроили потасовку на лошадях, люди убирались с их пути, чтобы не пострадать. Один придворный в дорогих черных одеждах бил замешкавшихся ротозеев хлыстом.
Это был Джозеф, граф Апсиг. Меня он не заметил, но его внимание было направлено на Ларса.
Ларс наткнулся на свирепый взгляд графа и побледнел.
Гореддийцы считают, что самсамийский звучит нецензурно, и тон Джозефа и язык его тела не оставляли сомнений. Он направился прямо к Ларсу, жестикулируя и крича. Я знала слова «дворняжка» и «ублюдок» и отгадала смутные половинки составных слов. Я взглянула на Ларса, боясь за него, но он стоически выслушал оскорбление.
Джозеф подвел лошадь прямо к балюстраде, отчего Ларсу было трудно удерживать равновесие. Граф понизил голос до злобного шепота. Ларс был достаточно силен, чтобы скинуть худощавого Джозефа с лошади, но ничего не сделал.
Я огляделась в надежде, что кто-то придет Ларсу на помощь, но никто на заполненном людьми мосту и шага не сделал, чтобы помочь. Ларс был моим другом, хотя я и знала его всего два часа. Я знала Громогласа пять лет, и он был моим любимчиком. Я подошла к лошади и похлопала по обтянутому черным колену графа Апсиги, сначала осторожно, а затем сильнее, когда он проигнорировал меня.
– Эй, – сказала я, словно могла разговаривать с графом в таком тоне. – Оставьте его в покое.
– Это не твое дело, граусляйн, – огрызнулся Джозеф поверх своего накрахмаленного воротника. Его бледные волосы падали ему на глаза. Он развернул лошадь кругом, отпихнув меня. Ненарочно, возможно, разворачиваясь, лошадь крупом столкнула Ларса в ледяную воду.
Тогда все побежали – некоторые – к берегу реки, другие – обратно, чтобы увеличить расстояние между собой и этим беспорядком. Я кинулась по ступеням вниз к пристани. Речные жители уже спихивали лодки и кораклы в воду, вытягивая шесты над волнующейся водой, выкрикивая команды направиться к машущей руками фигуре. Ларс, казалось, умел плавать, но ему мешали одежда и холод. Его губы посинели, и ему было трудно ухватиться за предложенные шесты.
