– Зачем? – Я потеряла нить разговора. Я чувствовала себя, как арбалет, готовый выстрелить: каждое новое сказанное им слово натягивало тетиву еще туже.
– Чтобы увидеть ее надгробие. Ваш отец заказал красивый памятник. Сам я не поехал, – быстро добавил он. – Мне было девять лет. Семья одного из людей дяди Руфуса жила в Тровербридже, поэтому я спросил его. Он сделал зарисовку. Возможно, она все еще у меня, если хотите посмотреть.
Я не могла дать никакого ответа. Я была в таком ужасе, узнав, что он расследовал историю моей семьи, что боялась того, что могу сказать. Как близко он подобрался? Я была напряжена до предела. Теперь я была опасна. Я помахала последним имеющимся у меня белым флагом:
– Я не хочу говорить о моей матери. Извините меня.
Он нахмурился в тревоге. Он видел, что я расстроена, но не знал почему. Он угадал неправильно:
– Тяжело, что она оставила вас такой юной. Моя мама тоже оставила меня. Но она жила не зря. Какое чудесное наследие она оставила вам!
Наследие. На моей руке, вокруг моей талии и разбросанное в моей голове? Улюлюкающая шкатулка воспоминаний, которая, как я боялась, могла распахнуться в любой момент?
– Она подарила вам способность касаться душ людей, – с добротой сказал он, – каково быть такой одаренной?
– Каково быть незаконнорожденным? – вырвалось у меня.
Я в ужасе прижала ладонь ко рту. Я чувствовала, что это случится, но не знала, что арбалет заряжен этой стрелой, специально подобранной, чтобы ударить по больному. Какая часть меня изучала его, накапливая знание, чтобы применить его как оружие?
С его лица исчезли все эмоции. Внезапно принц показался незнакомцем, его взгляд стал чужим и холодным. Он вытянулся, принимая защитную позу. Я отшатнулась на шаг, словно он толкнул меня.
– Каково это? Вот так, – сказал он, сердито показав на расстояние между нами. – Почти всегда.
Затем он ушел, словно его унес ветер. Я стояла во дворе одна, понимая, что не поговорила с ним об Орме. Мое раздражение из-за того, что забыла об этом, бледнело по сравнению со всеми другими эмоциями, желающими прорваться наружу, поэтому я цеплялась за него так крепко, словно это кусок бревна в бурном море. Каким-то образом мои уставшие ноги донесли меня до дворца.
Тем вечером я нашла утешение в обыденности и рутине ухода за своим садом. Я надолго задержалась на краю ущелья Громогласа, глядя, как он строит палатку из камыша и сброшенной кожи Пандовди. Громоглас, после того как и мисс Суетливость, теперь казались четче, как я увидела его в настоящем мире. У него были длинные и ловкие пальцы и печально опущенные плечи.
Фруктовая Летучая Мышь все еще оставался единственным гротеском, который смотрел на меня. Несмотря на мою просьбу оставаться в роще, он пришел и сел рядом со мной на краю ущелья, болтая своими худыми коричневыми ногами над краем. Я поняла, что не против. Я подумывала взять его за руки, но одна только мысль об этом угнетала меня. У меня было достаточно забот на данный момент. Он никуда не уходил.
– Кроме того, – сказала я ему, словно мы только что вели разговор, – учитывая, как все идет, мне нужно просто дождаться, когда ты наткнешься на меня.
Он ничего не ответил, но его глаза сияли.
На следующее утро я медленно мылась и смазывала маслом чешую. Я боялась урока с принцессой Глиссельдой. Киггз точно поговорил с ней обо мне. Но когда я наконец пришла в южные покои, ее там не было. Я села за клавесин и стала играть, чтобы успокоиться. Тембр этого инструмента для меня – музыкальный эквивалент теплой ванны.
Сегодня он был холоден.
Прибыл посланник с сообщением от принцессы, которая отменила занятие без объяснений. Я долгое время смотрела на записку, словно почерк мог рассказать мне о ее настроении, но я даже не была уверена, что она сама это написала.
Меня наказывали за оскорбление ее кузена? Это казалось возможным, и я, конечно, это заслужила. Я провела остаток дня, пытаясь отогнать мрачные мысли. Я занялась своими обязанностями с Виридиусом (хандря), репетировала симфонию государственных песен (дуясь), присматривала за построением сцены в большом зале (сердясь), заканчивала программу выступления на приветственной церемонии (жалея себя), которая должна была состояться всего через два дня. Я занялась работой (на взводе), чтобы избавиться от (кислых) чувств, приходящих, как только я останавливалась.
Наступил вечер. Я направилась в северную башню на ужин. Самый быстрый путь от покоев Виридиуса проходил мимо государственных покоев: королевского кабинета, тронного зала, палаты совета. Я всегда проходила здесь быстро. В этом месте часто бывал мой отец. Этим вечером, словно прочитав мои мысли, папа вышел из палаты совета и остановился прямо на моем пути, разговаривая с самой королевой.
