Я снова упала на кровать, закрыла глаза и зашла в свой сад. Вдалеке виднелся дым. Я бежала, пока не добралась до края болот Пандовди. К счастью, сам Пандовди был под водой, спал, и я смогла пробраться мимо него. Среди моих гротесков он был меньше всего похож на человека. Подобное слизню, барахтающееся существо. Он наполнял меня жалостью и страхом, но являлся таким же родным, как и Ларс.
В сердце болот на корточках сидел Фруктовая Летучая Мышь, и он горел.
Или не совсем: пламя исходило из коробки памяти, которую он держал, закрыв своим телом. Он снова всхлипнул, и это вывело меня из оцепенения. Я бросилась к нему, схватила шкатулку, обжигая пальцы, и кинула ее в черную воду. Она зашипела, выпустив облако мерзкого пара. Я встала на колени перед Фруктовой Летучей Мышью – он был просто ребенком! – и посмотрела на его голый живот, внутреннюю часть рук, лицо. На нем не было заметных волдырей, но его кожа была такой темной, что я не могла быть уверена, что замечу ожоги. Я воскликнула:
– Ты ранен?
– Нет, – ответил он, кончиками пальцев проверяя свое тело.
Камни святого Маша, он со мной разговаривал. Борясь со страхом, я сказала:
– Что ты делал? Пытался открыть мою коробку тайн?
Он ответил:
– Коробка загорелась.
– Потому что ты пытался заглянуть в нее!
– Никогда, мадамина. – Он скрестил большие пальцы, сложив руки в птичку, порфирийский жест мольбы. – Я знаю, что ваше, а что мое. Она загорелась прошлой ночью. Я закрыл ее собой, чтобы она не навредила тебе. Я правильно сделал?
Я резко повернулась к воде: жестяная коробка плавала на поверхности, но огонь не потух. Я начинала ощущать боль от пламени, теперь, когда Фруктовая Летучая Мышь не закрывал ее своим телом.
Я догадалась, что она загорелась, когда Имланн приземлился на заснеженное поле, как тогда, как ее затопило при виде Комонота. Мне ужасно повезло, что Фруктовая Летучая Мышь прыгнул на нее в тот момент. Если бы на меня нахлынуло видение, пока Имланн разбирался с нами, горела бы не только воображаемая коробка.
Я повернулась обратно к мальчику. Белки его глаз ярко выделялись на фоне темного лица.
– Как тебя зовут? Твое настоящее имя, – спросила я.
– Абдо, – сказал он. Имя зацепило какую-ту струну дежавю, но я не смогла вспомнить.
– И где ты, Абдо?
– Я в таверне, с моей семьей. Из-за того что я держал коробку, у меня разболелась голова. Я пролежал в кровати весь день. Мой дедушка очень волнуется, но теперь я смогу заснуть и облегчить его ношу.
Горящая коробка причиняла ему боль, но он держал ее больше дня.
– Как ты понял, что нужно помочь? – спросила я.
– В мире есть две священные причины, – сказал он, поднимая мизинец и безымянный палец. – Удача и необходимость. Мне повезло, что я был там, когда был нужен тебе.
Он оказался маленьким философом. Возможно, в его стране все были такими. Я открыла рот, чтобы расспросить его подробнее, но он взял в руки мое лицо и посмотрел на меня честными глазами.
– Я слышал тебя, искал тебя и нашел тебя. Я потянулся к тебе через пространство, чувства и законы природы. Не знаю, каким образом.
– Ты с другими таким образом разговариваешь? Другие говорят с тобой? – Мой страх растаял. Он был таким невинным.
Он пожал плечами.
– Я знаю лишь троих других итьясаари в Порфири. И ты тоже их знаешь: они здесь. Ты назвала их Тритоном, Мизерер и Человеком-пеликаном. Никто из них не говорит со мной мысленно, но также никто из них не звал меня. Только ты.
– Когда я позвала тебя?
– Я услышал твою флейту.
Прямо как Ларс.
– Мадамина, – сказал он. – Я должен поспать. Мой дедушка волнуется.
Он отпустил меня и поклонился. Я неуверенно поклонилась в ответ и затем взглянула на горящую коробку. Пандовди пускал пузыри под водой и раздраженно ударил хвостом, отправив коробку обратно ко мне. Теперь у меня ужасно болела голова. Я не могла откладывать разбирательство с коробкой. Воспоминание явно нахлынет на меня против моей воли, если я буду подавлять его, как и то, другое. Я взглянула на Абдо, но он свернулся калачиком и заснул под огромной скунсовой капустой. Я направила коробку к берегу с помощью крепкого стебля камыша.
Коробка взорвалась при моем прикосновении пиротехнической истерией. Я давилась дымом, гадая, как я могла ощущать на вкус гнев и чувствовать запах зелени на коже.
