Ее лицо в считанные мгновения отразило всю палитру эмоций – удивление, печаль, возбуждение, радость – и остановилось на том, которое у нее выходило особенно мастерски – раздражение. Она стукнула меня веером.
– Нельзя было мне сказать? Вы хоть представляете, сколько мне лет?
– Э-э-э… нет.
– Сто двадцать восемь! – рыкнула она. – И все эти годы я провела, думая, что одна на всем свете. Потом вы прискакали в мою жизнь, едва не доведя меня до припадка, а теперь еще и соизволили сказать, что нас много. Сколько же всего?
– Восемнадцать, считая нас с вами, – сказала я, не смея больше ничего от нее скрывать. – Но здесь только двое: волынщик, – дама Окра хохотнула, видимо, вспомнив его, – и один из танцоров пигеджирии. Маленький мальчик-порфириец.
Ее брови взлетели вверх.
– Вы позвали танцоров пигеджирии? На сегодняшний концерт? – Она откинула голову и рассмеялась. – Какая бы вы ни были, а все же дела делаете по-своему, да еще с этакой освежающе самоуверенной упертостью. Мне это нравится!
И она влилась в пеструю толпу, оставив меня размышлять над сим затейливым комплиментом.
Кстати о пигеджирии, танцоров нигде не было видно. Я потянулась:
«Где вы?»
«В малом приемном зале. Нас слишком много для ваших крошечных гримерок».
«Оставайтесь там. Я иду с тобой знакомиться».
Выскользнув в коридор, я без особых проблем нашла двойные двери малого зала, но, положив руки на медные дверные ручки, заколебалась. Абдо настолько отличался от остальных, кого я встретила – он думал так же, как я и как Джаннула, – что встретиться с ним было волнительно. Как только мы увидим друг друга, он останется в моей жизни неразрывно, хорошо это или плохо.
Я сделала глубокий вдох и открыла двери.
Меня приветствовали завывания и взрыв барабанной дроби.
Труппа была вся в движении, круг в круге, и каждый вертелся в свою сторону. Мгновение я не могла ни на чем сфокусировать взгляд: все казалось единым размытым пятном цветных шарфов и мерцающих вуалей, коричневых рук и звенящих монист.
Круги раскрылись – танцоры развернулись по касательной, – и в центре показался Абдо в ярко-зеленой тунике и штанах, с босыми ногами и руками, выплясывающими змеиный танец. Остальные танцевали на заднем плане, тряся цепочками и отороченными монетами шарфами. Он завертелся, широко раскинув руки, и бахрома у него на ремне слилась, превратилась в свечение и ореолом окружила пояс.
Впервые в жизни мне открылся смысл танца. Я так привыкла к выражению себя через музыку, но сейчас он говорил со мной не разумом, а телом: «Я чувствую эту музыку прямо в крови. Вот что значит быть мной, прямо здесь, прямо сейчас, вот я – твердая плоть, эфемерный дух, вечное движение. Я чувствую это, и эта истина вернее всех истин».
Казалось, Небеса двигаются вместе с ним, солнце и луна, и само время. Он вертелся так быстро, что словно замер на месте. Я могла бы поклясться, что в воздухе пахло розами.
С грохотом барабанов мальчишка застыл, будто статуя. Я не знала, есть ли у порфирийцев традиция аплодировать, но шагнула вперед и захлопала в ладоши. Это разрушило чары, танцоры заулыбались и разошлись, болтая между собой. Я подошла к Абдо, который ждал меня с сияющими глазами.
– Это было прекрасно, – сказала я. – Мне кажется, зрители будут в восторге, хочешь ты того или нет.
Он улыбнулся.
– Я поставила вас в программу довольно поздно, когда людям нужно будет взбодриться. Для участников концерта предусмотрены еда и напитки – в маленькой комна…
– Мадамина! – воскликнул какой-то старик.
Мне потребовалась пара секунд, чтобы узнать в нем того самого престарелого порфирийца, который хотел встретиться со мной после похорон принца Руфуса; сейчас он был весь замотан в шелка. Судя по всему, это и был дедушка, которого упоминал Абдо.
– Прошу прощения! – продолжал он. – Вы прийти сюда, пытаться говорить с Абдо, но он не мочь поговорить с вами без помощи. Прошу прощения.
– Он… что? – До меня не дошло толком, что он имел в виду.
Я посмотрела на Абдо, вид у него был раздраженный. Он изобразил что-то руками, а старик торопливо ответил, тоже на языке жестов. Он что… глухой? Но если да, как у него вышло так ловко говорить по-гореддски в саду? Наконец он убедил старика отойти – это меня изумило. Ему было лет десять или, может быть, одиннадцать, но старик относился к нему с почтением.
Как и все остальные танцоры. Он был главой этой труппы.
Абдо сконфуженно улыбнулся, и я услышала у себя в голове его голос: «Гром и госпожа Котелок. Я знаю, что мне делать. Я вас не подведу».
«Ты не можешь говорить?» – подумала я в ответ, боясь ляпнуть вслух очевидное.
Он слабо, печально улыбнулся, откинул голову и широко раскрыл рот. Его длинный язык, десны, небо и все горло, насколько его было видно – все блестело серебряной драконьей чешуей.
