Неумолимый жернов ночи размолол нашу бдительность в пыль. К третьему часу утра я уже с нетерпением ждала, чтобы кто-нибудь зарезал Комонота и нам всем в конце концов можно было бы пойти спать. Следить за ним было нелегко, потому что он сам, казалось, ничуть не устал. Он танцевал, ел, пил, заигрывал с принцессой Дион, изумленно хохотал над танцорами пигеджирии и будто обладал энергией троих обычных мужчин.
Услышав колокольный звон, возвещающий начало четвертого часа, я уже почти было решилась спросить своих товарищей по слежке, нельзя ли мне смотаться вздремнуть, и тут Киггс собственной персоной появился передо мной и взял меня за руку.
– Павана! – только и сказал он, улыбаясь, и утянул меня в променад.
Мой уставший мозг давно перестал замечать танцы, но тут музыка зазвучала четче, вернулись в фокус свечи, степенные пары танцующих, весь зал целиком. Киггс действовал на меня лучше, чем кофе.
– Мне начинает казаться, что мы все зря всполошились, – сказала я, двигаясь гораздо энергичнее, чем за секунду до этого.
– С радостью признаю, что мы ошиблись, в тот же момент, как Комонот невредимым вернется к себе домой, – сказал Киггс, взгляд у него был усталый. – «Не плати Пау-Хеноа, пока он не переправит тебя на ту сторону».
Я поискала ардмагара среди танцующих, но на этот раз его там не было. Наконец он нашелся: стоял, прислонившись к стене, в одиночестве, с кубком вина в руке, и оглядывался вокруг остекленевшим взглядом. Он что, устал? Какое счастье.
– А где принцесса Глиссельда? – спросила я, не увидев ее.
Он обвел меня вокруг себя.
– Либо прилегла отдохнуть, либо что-то обсуждает с бабушкой. Она собиралась сделать и то, и другое, но не знала, в каком порядке.
Может быть, я тоже могла вздремнуть, в конце концов. Но сейчас мне не хотелось спать. Не хотелось, чтобы этот танец кончался, чтобы Киггс отпускал мою руку. Не хотелось, чтобы он отвернулся. Чтобы настал какой-то другой момент, кроме этого.
Во мне поднялось чувство, и я не стала его глушить. Какой вред оно может принести? Ему осталось жить в этом мире всего лишь тридцать два такта адажио. «Двадцать четыре. Шестнадцать. Еще восемь тактов я люблю тебя. Три. Два. Один».
Музыка смолкла, и я отпустила его, но он меня не отпустил.
– На минутку, Фина. У меня для вас кое-что есть.
Киггс повел меня к сцене, вверх по ступеням, за кулисы, где я и так провела большую часть праздника. В углу лежала фляжка Глиссельды с кофе, уже давно пустая, а рядом – небольшой предмет, завернутый в ткань, который я не трогала, потому что не знала, чей он. Он поднял сверток и протянул мне.
– Что это?
– Само собой, не узнаете, пока не развернете, – сказал он, блестя глазами в полумраке. – С Новым годом!
Это была тонкая книжица, переплетенная в телячью кожу. Я открыла ее и рассмеялась.
– Понфей?
– Единственный и неповторимый. – Он стоял рядом со мной, будто читая через плечо, почти касаясь моей руки. – Это его последняя книга, «Любовь и работа», про которую я как-то вам говорил. Она, как вы можете догадаться, о работе, но еще – о мышлении, и самопознании, и о том, что есть хорошего в жизни, и…
Он умолк. В названии стояло еще одно слово – и это самое слово тяжело повисло между нами.
– И о правде? – ляпнула я, думая, что это нейтральная тема, и слишком поздно осознав, что это совсем не так.
– Ну, да, но я хотел сказать, гм, о дружбе. – Киггс сконфуженно улыбнулся. Я снова посмотрела на книгу. – И о счастье, – добавил он. – Вот почему его считают сумасшедшим. В Порфирии, чтобы быть философом, нужно подписать договор страдальца.
Я не сумела удержаться от смеха, и Киггс тоже засмеялся, а Гантард, который как раз исполнял соло на шалмее, обернулся на хихиканье и испепелил нас взглядом.
– Теперь мне стыдно, – сказала я, – потому что я ничего вам не приготовила.
– Чепуха! – сказал он горячо. – Вы нам всем сегодня сделали подарок.
Сердце мучительно заколотилось; я отвернулась и через щель в занавесе увидела, что на дальнем конце зала стоит в дверном проеме дама Окра Кармин и тревожно машет длинным зеленым рукавом.
– Что-то случилось, – сказала я.
Киггс не стал спрашивать что, а просто последовал за мной вниз по ступенькам, через водоворот танцующих и за порог зала. Дама Окра Кармин держала Комонота за руку, не давая ему уйти, а растерянные стражники стояли рядом, не зная, чью сторону принять.
– Он утверждает, что идет спать, но я ему не верю! – воскликнула она.
– Спасибо, госпожа посол, – сказал Киггс, недоумевая, почему дама Окра вообще оказалась вовлечена в нашу операцию. Нужно было на досуге изобрести какую-нибудь причину.
Вся тяжесть этой ночи снова обрушилась на мои плечи.
Комонот, скрестив руки и играя желваками, проводил даму Окру взглядом, когда она саркастически присела в реверансе и вернулась к пирующим.
– Ну, а теперь, когда мы избавились от этой сумасшедшей, – сказал он, – могу я испросить позволения отправиться по своим делам?
Киггс поклонился.
– Сэр, боюсь, мне придется настоять, чтобы вы взяли с собой одного-двух стражников. У нас есть некоторые опасения по поводу вашей безопасности сегодня ночью, и…
Комонот покачал головой.
– Все еще считаешь, что кто-то плетет против меня заговор, Серафина? Жаль, я не могу взглянуть на это твое воспоминание. Твоя паранойя по этому поводу достигла таких масштабов, что мне уже хочется оглядываться через плечо. Это ведь тоже привычка человеческого тела, да? Боязнь темноты и неизвестности? Боязнь драконов?
– Ардмагар, – сказала я, глубоко встревоженная тем, что он так небрежно упомянул мое материнское воспоминание, – пожалуйста, сделайте нам одолжение.
– У вас нет никаких доказательств.
– Стоит кому-то другому прийти к власти в Танамуте, и мирному соглашению конец, – не отступалась я. – Если с вами что-то случится, мы очень многое потеряем.
Он посмотрел на нас резким, пронизывающим взглядом.
– А знаете, от чего еще зависит мирное соглашение? От королевской династии Горедда – один из представителей которой, если я правильно помню, недавно был убит. За своими вы следите так же пристально, как за мной?
– Конечно, – ответил Киггс, но было видно, что вопрос застал его врасплох. На лице отразились попытки вспомнить, где его бабушка, тетя и кузина, а потом тревога от того, что он не представлял, где хотя бы одна из них.
– Ты уж точно не знаешь, где твоя тетушка, – заметил Комонот с таинственной ухмылкой.
Мы с Киггсом в ужасе уставились на него.
– На что вы намекаете, ардмагар? – с дрожью в голосе спросил Киггс.
– Всего лишь на то, что вы все не так наблюдательны, как вам кажется, – сказал Комонот, – и что… – Он резко оборвал сам себя, лицо его побледнело. – Клянусь всем, что блестит, я и сам так же глуп, как вы.
И он бросился бежать. Мы с Киггсом поспешили следом.
– Где она? – окликнул его Киггс.
Ардмагар повернул на широкую мраморную лестницу, перепрыгивая через две ступеньки за раз.
– Кого убийца собирался зарезать, – воскликнул Комонот, – перед тем, как напал на Серафину?
– Где тетя Дион, ардмагар? – крикнул Киггс.
– В моих покоях! – ответил саар, уже тяжело дыша.
Киггс бросился мимо него вверх по лестнице, в сторону личного крыла королевской семьи.
