– Прости меня, папа. Я пыталась держаться в тени, я не хотела, чтобы все так случилось, – пробормотала я в его темный шерстяной плащ. Он ничего не сказал, и это мне представилось необъяснимо обнадеживающим. Я обвела широким жестом темный город – подходящий фон для моей пьяной уверенности в грандиозности собственной трагедии. – Но теперь они увозят Орму, и это все я виновата, я так красиво играла на флейте, что влюбилась во всех и теперь хочу всего. А мне нельзя. И еще убегать стыдно.
– Ты не убегаешь, – сказал папа, перекладывая поводья в одну одетую в перчатку ладонь, а другой нерешительно похлопывая меня по колену. – По крайней мере, решение можешь отложить до утра.
– Ты что, не собираешься меня запереть навсегда? – сказала я, едва удерживаясь от уродливых рыданий. Какая-то трезвая часть моего мозга, казалось, наблюдала за всем, что я делала, презрительно цыкая и сообщая, что мне должно быть неловко, но не делая ничего, чтобы меня остановить.
Папа проигнорировал эту реплику, что было с его стороны, наверное, мудро. Его серая адвокатская шляпа покрылась блестками снега, маленькие капельки повисли на бровях и ресницах. Заговорил он очень взвешенно:
– Ты влюбилась в кого-то конкретного или просто во все, что тебе нельзя?
– И то, и другое, – ответила я. – И в Люциана Киггса.
– Ага.
Некоторое время тишину нарушали только позвякивающие бубенцы, фырканье лошадей в морозном воздухе и скрип слежавшегося снега под полозьями. Голова у меня становилась все тяжелее.
Я резко проснулась. Отец говорил:
– …что она мне не доверяла. От этого было больнее всего. Она считала, что я разлюбил бы ее, если бы узнал правду. Столько отважных решений она приняла, а на самое важное так и не решилась. Один шанс из тысячи – это больше, чем ноль, но она выбрала ноль. Потому что как я мог любить, если не знал ее? Кого я вообще любил?
Я кивнула и снова, дернувшись, проснулась. Воздух дышал сияющими снежинками.
– …времени на то, чтобы все обдумать, и я больше не боюсь. Мне отвратительно думать, что ты унаследовала от нее разваливающуюся на глазах башню обмана, и что вместо того, чтобы снести ее вовсе, я укрепил стены новым обманом. Как бы ни была дорога цена, платить ее должно мне. Если ты боишься за себя, это понятно, но за меня бояться не нужно…
И вот уже он легонько тряс меня за плечо.
– Серафина. Мы приехали.
Я обхватила его руками за шею, он поднял меня с саней и увел в ярко освещенный дом.
