– Нет-нет, – сказала я – или собиралась сказать. Намерения и действия оказались забавно размыты, а здравый смысл словно бы вовсе ушел на боковую. В спальне Милли стояла высокая ширма, разрисованная плакучими ивами и водяными лилиями, и я позволила себя за нее затолкать.
– Хорошо, но сменить нужно только верхнее платье… – Слова плыли через экран, как неторопливые, ленивые пузырьки.
– Кровь так и хлестала, – возразила Милли. – Наверняка и нижнее запачкалось?
– Никому нельзя видеть, что под ним… – начала я как в тумане.
Глиссельда высунула голову из-за края лакированной ширмы, я ахнула и едва не опрокинулась, хотя была еще одета.
– Уж нам-то можешь не рассказывать, – прощебетала она. – Милли! Верхнее и нижнее!
Милли принесла самую мягкую и белую сорочку, какую я когда-либо держала в руках. Ужасно хотелось ее надеть, и это еще сильнее заглушило голос разума. Я начала раздеваться. Девушки на другом конце комнаты принялись спорить о цвете платья; по-видимому, цвет моего лица и оттенок волос требовали сложнейших вычислений. Я хихикнула и начала объяснять, как решить квадратное уравнение цвета лица, хотя и сама не могла толком вспомнить.
И вот, когда я уже совсем освободилась от одежды – и от здравого смысла вместе с ней, – у меня за спиной Глиссельда сунула голову за ширму:
– Приложи-ка вот это алое, посмотрим… ой!
Ее вскрик на мгновение снова сделал мир вокруг меня кристально четким. Я повернулась к ней лицом, держа сорочку Милли перед собой, будто щит, но она уже исчезла. Комната пошатнулась. Она видела полосу серебряной чешуи у меня на спине. Я прижала ладонь ко рту, чтобы сдержать рвущийся наружу крик.
Послышался торопливый шепот в два голоса; писклявый от ужаса – Глиссельды, спокойный и рассудительный – Милли. Я рванула сорочку вниз через голову, едва не разорвав ее по шву в спешке, потому что никак не могла понять, где все мои конечности и как ими орудовать, а потом скрючилась на полу, смяв собственное платье в комок и прижав его ко рту, потому что слишком громко дышала.
В агонии я ждала, что они скажут.
– Фина? – позвала наконец принцесса Глиссельда, постучав в ширму так, будто это была дверь. – Там у тебя что… верига?
Мой затуманенный мозг не смог вникнуть в смысл ее слов. Где у меня верига? Я едва не ответила «нет» чисто рефлекторно, но к счастью удержалась, поняв, что она предлагает мне выход из положения, если только у меня выйдет его осознать.
Мне удалось промолчать, а слезы струились по щекам неслышно. Сделав глубокий вдох, я дрожащим голосом спросила:
– О чем вы?
– О твоем серебряном поясе.
Я поблагодарила всех святых на Небесах и их собак тоже. Она не поверила своим глазам. И правда, ведь безумно думать, что видишь драконью чешую на человеческой плоти? Должно быть, это что-нибудь другое, что угодно.
Я кашлянула, чтобы очистить голос от слез, и сказала так беззаботно, как только могла:
– Ах, это. Да. Верига.
– Для какого святого?
«Какого святого… какого святого…» Ни единый святой не желал приходить в голову. К счастью, вмешалась Милли:
– Моя тетя носила на ноге железный браслет для святого Витта. Это помогло: она больше никогда не сомневалась.
Я закрыла глаза – производить связные мысли было легче, когда зрение не отвлекало, – и впрыснула капельку истины:
– В день моего благословения моей покровительницей оказалась святая Йиртрудис.
– Еретичка? – ахнули обе. Такое ощущение, что никто никогда и не знал, в чем состояла ересь святой Йиртрудис, но это, судя по всему, не считалось существенным. Сама идея ереси внушала достаточный ужас.
– Священник сказал, что Небеса имели в виду святую Капити, – продолжала я, – но с того самого дня я должна носить серебряный пояс, который… э-э-э… отражает от меня ересь.
Это объяснение их впечатлило и, кажется, успокоило. Они подали мне платье – алый все же победил в споре. Потом сделали прическу и наперебой заверещали, как я становлюсь мила, стоит лишь немного постараться.
– Оставьте платье себе, – настаивала Милли. – Наденете его на праздник в канун Дня соглашения.
– Ты – сама щедрость, моя Милли! – сказала Глиссельда, с гордостью ущипнув Милли за ухо, словно эта фрейлина была ее собственным изобретением.
Раздался стук в дверь. Пришла дама Окра и, встав на цыпочки, заглянула Милли через плечо.
– Подлатали? А я как раз нашла того, с кем она будет в безопасности… И потом мне надо поговорить с вами, инфанта.
Милли и принцесса помогли мне встать на ноги.
– Я очень сожалею, – тепло прошептала мне на ухо Глиссельда.
Я посмотрела на нее сверху вниз. Весь мир начинает поблескивать, если разглядывать его сквозь три стакана бренди, но в уголках ее глаз блестело по-настоящему.
Дама Окра вывела меня в коридор навстречу ждавшему там отцу.
Холодный ветер в открытых санях меня почти не отрезвил. Отец вел сам, мы сидели рядом, деля одеяло и подставку для ног. Меня болтало в тряске, и он подставил плечо; я положила на него голову, решив: если слезы и польются, то наверняка замерзнут прямо на щеках.
