Верньо спал в доме номер пять на Вандомской площади, в апартаментах мадам Доден, но кто-то же должен был покинуть постель ради Дантона. То, что Верньо знал о Дантоне, заставляло его против воли проникнуться к нему восхищением, однако у Дантона был серьезный недостаток – он слишком много работал.
– Почему Ролан? – спросил Дантон.
– Потому что больше никого не нашлось, – вяло ответил Верньо. Он устал от бесконечных расспросов о Ролане. – Потому что он покладист и благоразумен. А кого бы вы хотели? Марата?
– Роланы называют себя республиканцами. Полагаю, вы такой же.
Верньо невозмутимо кивнул. Дантон изучал его. Почти сорок, роста и ширины плеч для внушительности маловато. На бледном массивном лице виднелись мелкие оспинки, крупный нос более или менее сочетался с маленькими, глубоко посаженными глазками, в то время как остальные черты лица как будто принадлежали другому человеку. Верньо был совершенно незаметен в толпе, но на трибуне Национального собрания или в якобинском клубе, когда все замирали, а зрители на галереях вытягивали шею, он преображался. На трибуне Верньо становился неотразим, а его мягкий голос изящно сочетался с ладной фигурой. Горделивая осанка наводила на мысль об аристократическом происхождении, в карих глазах горел огонь. «Обратите внимание, – говорил Камиль, – это огонь себялюбия».
– Хотелось бы видеть на этом месте человека, который смыслит в том, чем намерен заняться, – мягко заметил Дантон.
Из друзей Бриссо этот самый приятный, подумал он. Вы мне нравитесь, Верньо, но вы ленивы.
– Республиканец в министерстве… – начал он.
– …необязательно республиканский министр, – закончил Верньо. – Впрочем, посмотрим.
Он небрежно листал газеты на столе. Дантон полагал, что таким способом он демонстрирует легкое презрение к собеседнику.
– Вам следует посетить их, Дантон, если вы намерены преуспеть в жизни. Выразить восхищение мадам. – Заметив выражение на лице Дантона, он прыснул. – Начинаете понимать, в какой переплет угодили за компанию с Робеспьером? Ему стоило бы смириться с войной. Его популярность никогда не была такой низкой.
– Дело не в популярности.
– Не для Робеспьера, согласен. Но вы, Дантон, куда стремитесь вы?
– Вверх. Верньо, не хотите рискнуть вместе с нами?
– С нами?
Дантон начал говорить, запнулся, впервые осознав, что едва ли знакомством с его друзьями стоит гордиться.
– Эро де Сешель, – промолвил он после паузы.
Верньо поднял тяжелую бровь.
– Вас всего двое? А куда подевались мсье Камиль и Фабр д’Эглантин? А мсье Лежандр? Забивает скот? Смею заметить, все эти люди полезны вам, но я не стремлюсь оказаться в их числе. Я выступаю за войну, поэтому сижу с теми, кто придерживается таких же взглядов. Однако я не называю себя бриссотинцем, что бы это ни значило. Я сам по себе.
– Хотелось бы мне, чтобы все мы могли сказать о себе так же, – ответил Дантон. – Но отныне это невозможно.
Однажды в конце марта Камиль проснулся, одержимый одной мыслью. Он беседовал с военными – среди которых был генерал Дийон, – и они рассуждали, что, если войны не избежать, стоит ли противопоставлять себя веяниям времени и общественному мнению? Чем стоять на пути у неизбежного, не лучше ли встать во главе?
Он разбудил жену и изложил ей свои мысли.
– Меня тошнит, – сказала Люсиль.
В половине седьмого Камиль мерил шагами гостиную в доме Дантона. Дантон обозвал его болваном.
– Но почему я должен вечно с вами соглашаться? Мне не дозволено мыслить самостоятельно? Или мне дано мыслить только в тех пределах, которые установите вы?
– Ступайте прочь, – сказал Дантон. – Я вам не отец.
– Что это значит?
– Это значит, что вы ведете себя как пятнадцатилетний, нарываетесь на ссору, так почему бы вам не навестить домашних и не поссориться с отцом? Иначе неизбежны политические последствия.
– Я напишу…
– Ничего вы не напишете. Вы испытываете мое терпение. Ступайте прочь, пока я не сделал из вас первого в истории мученика-бриссотинца. Или идите к Робеспьеру, может быть, там вы встретите более теплый прием.
Робеспьер хворал. Весенняя сырость не шла на пользу его легким, а желудок отказывался принимать пищу.
– Значит, вы отрекаетесь от ваших друзей, – промолвил он с присвистом.
– Какое отношение это имеет к нашей дружбе? – высокомерно спросил Камиль.
Робеспьер отвел глаза.
– Вы напоминаете мне… как там звали того английского короля?
– Георг, – огрызнулся Робеспьер.
– Нет, Канут.
– Вам лучше уйти, – сказал Робеспьер. – Сегодня утром я не в состоянии с вами спорить. Мне нужно беречь силы для более важных дел. Но если вы изложите ваши мысли публично, я перестану вам доверять.
Камиль попятился из комнаты.
За дверью стояла Элеонора Дюпле. По тому, как вспыхнули ее тусклые глаза, Камиль понял, что она подслушивала.
– Надо же, Корнелия, – промолвил он. Камиль никогда не позволял себе обращаться к женщине в таком тоне, но эта женщина была способна разъярить даже мышонка.
– Мы не позволили бы вам войти, если бы знали, что вы его расстроите. Не приходите. В любом случае он вас больше не увидит.
Ее глаза не отрывались от Камиля. Надеюсь, вы поссорились, читалось в них.
