Некоторое время они обсуждали имя. Может быть, это выглядело сентиментально, но он до сих пор помнил наизусть все стихи Камиля. Пишет ли он теперь? Нет, ответила Люсиль и нервно рассмеялась. А если находит старые стихи, то восклицает: «Это хуже, чем у Сен-Жюста!» – и швыряет их в камин. На миг Робеспьер ощутил себя глубоко оскорбленным – будто его мнение оспорили.
Люсиль извинилась и вышла поговорить с Жанеттой.
– Гораций-Камиль, – промолвил Дантон. – Думаете, это имя принесет ему удачу?
Робеспьер улыбнулся, рассчитано тонко. Если потомкам суждено его помнить, пусть в веках останется холодная сдержанность его улыбки, как останется мощь Дантона, его энергия, лицо со шрамами. Возможно, улыбка выглядела саркастической, покровительственной или неодобрительной – другой у него не было.
– Я думаю, Гораций… – сказал он. – Великий поэт, истинный республиканец. Если не брать во внимание поздние стихи, в которых его, вероятно, заставили льстить Августу.
– Да, – сказал Дантон. – Стихи Камиля вам льстят; впрочем, зря я сказал «льстят», я не смог подобрать нужного слова.
Ему пришлось стиснуть зубы. Чтобы стиснуть зубы, достаточно об этом подумать.
– Как я сказал, это славное имя.
Дантон откинулся в кресле, вытянул длинные ноги и проговорил, намеренно растягивая слова (по-другому этого не описать):
– Хотел бы я знать, где сейчас пребывает носитель славного имени.
– Не знаю.
– Не знаете.
– А что вы думаете?
– Вероятно, занимается каким-нибудь непотребством в публичном доме.
– Не понимаю, какое право вы имеете так думать. Не понимаю, о чем вы говорите.
– Мой дорогой Робеспьер, я и не жду, что вы поймете, о чем я говорю. Я был бы потрясен, если бы вы меня поняли. Вы разрушили бы мои иллюзии.
– Тогда к чему этот разговор?
– Я полагаю, вы не в состоянии вообразить и половины того, на что способен Камиль, не так ли? – заинтересованно спросил он.
– Это его личное дело.
– Вы меня удивляете. Разве он не публичная персона?
– Публичная.
– А значит, по вашему мнению, ему положено быть добродетельным. Однако Камиль не таков.
– Я не желаю знать…
– А я требую, чтобы вы знали. Ради общественного блага. Камиль…
Вернулась Люсиль. Дантон рассмеялся:
– В следующий раз, Максимилиан, обещаю посвятить вас во все подробности. Поразмыслите об этом.
(Заседание якобинского клуба. Выступление мсье Робеспьера.)
Робеспьер – якобинцам, десятого мая 1792 года: «Чем сильнее вы меня отталкиваете, чем яростнее рвете человеческие связи, тем больше оправданий я нахожу в собственной совести и тем более убеждаюсь, что я прав».
Эпизоды из жизни бриссотинского министерства:
Генерал Дюмурье прибыл в якобинский клуб, в котором состоял. У него была выправка настоящего солдата, на обычно бесстрастном лице отражалась работа ума. На некогда припудренных волосах красовался алый колпак, так называемый фригийский. Он пришел, чтобы припасть к святыне патриотизма (можете использовать любую неуклюжую метафору) и получить отцовский совет и наставление.
Никогда еще министры так себя не вели.
Патриоты с беспокойством поглядывали на Робеспьера – на его лице отражалось презрение.
Мсье Ролан, министр внутренних дел, ожидал в Тюильри представления королю. Придворные в ужасе разбежались. Он не понимал, в чем дело: его чулки являли следы свежей штопки. Церемониймейстер отвел Дюмурье в сторону и прошипел:
– Как его представлять? У него на башмаках нет пряжек!
– Нет пряжек? – развеселился генерал. – Увы, мсье, тогда все потеряно.
– Моя дорогая мадам Дантон, – сказал Эро де Сешель, – какой превосходный обед. Я не прощу себе, если теперь мы начнем говорить о политике.
– Моя жена реалистка, – заметил Дантон. – Она знает, что политика оплачивает обеды.
– Я привыкла, – ответила Габриэль.
– Вы интересуетесь государственными делами, дорогая моя? Или они вас, скорее, утомляют?
Она не успела подумать над ответом, но улыбнулась, чтобы исключить любую двусмысленность того единственного ответа, который она могла дать:
– Я к ним привыкла.
– И мы должны последовать вашему примеру. – Эро повернулся к Дантону. – Если Робеспьер не намерен с ними мириться, его дело. Эти люди: бриссотинцы, роландисты, жирондисты, называйте как хотите, – теперь они у власти. Между ними нет согласья, у них нет стратегии, за исключением военной, а положение все хуже, и они должны это признать.
– У них есть рвение, – заметил Дантон. – Они искусные спорщики. Им не хватает догматизма. А еще эта ужасная женщина.
– И как только этой малышке удалось так прославиться?
Дантон раздраженно фыркнул:
– Мы у них обедали. Лучше не напоминайте.
