Дантон. Робеспьер заходил к Камилю поздно вечером. Я был там с Люсиль. Не подумайте ничего плохого. Служанка Жанетта глаз с нас не сводит. Хотя чем, по их мнению, я собираюсь заниматься с женщиной на седьмом месяце? Но где же Камиль? Вы должны быть на месте, если Робеспьеру придет охота вас навестить. Молодой Максимилиан был слегка раздражен. Люсиль поймала мой взгляд – она понятия не имела, где пропадает Камиль.
– Могу предложить вам на выбор несколько мест, – сказал я. – Но самому вам ходить туда не советую, Макс.
Он вспыхнул. Дурные мысли. На самом деле Камиль наверняка за рекой, выступает перед одним из тех нелепых женских объединений, которые они с Маратом всячески поддерживают. Общество юных дам за членовредительство маркизов, клуб «Торговки рыбой за демократию», ну, в таком роде. У Неподкупного столько поклонниц, что, если он войдет во время выступления обожаемого ими Камиля, дамы окончательно утратят благоразумие и начнут набрасываться на прохожих.
Он спросил, может ли подождать. Дело не терпит отлагательства.
– Даже до утра?
– Я тружусь, не зная ни дня ни ночи, – объяснил он. – Впрочем, как и Камиль. Обычно, когда он мне нужен, он всегда на месте.
– Но не сегодня, – заметил я. Люсиль обратила ко мне умоляющий взор.
Мы просидели больше часа, но до чего же тяжело ему дается пустая болтовня! Именно в тот вечер Лолотта попросила его стать крестным их ребенка. Максимилиан был польщен. Она напомнила ему, что выбор имени – привилегия крестного. Он сказал, что у них непременно родится сын, и мы должны дать ему вдохновляющее имя – имя великого человека, прославленного республиканскими добродетелями. Ибо отныне республика для нас не политическое устройство, а состояние умов. Максимилиан размышлял над греческим и римским именами, пока не объявил, что мальчика назовут Горацием, в честь поэта.
– А если родится девочка? – спросил я.
Люсиль мягко ответила, что имя кажется ей подходящим, но я видел, она прикидывала в уме, как избегнуть неловкости, обращаясь к ребенку в обычной жизни. Возможно, сказала она, вторым именем станет Камиль?
– Тоже славное имя, – улыбнулся Робеспьер.
Затем мы сидели и смотрели друг на друга. Все-таки я заставил его подозревать, что носитель славного имени проводит время у шлюх.
Камиль объявился около двух и спросил, кто из нас пришел первым. Услышав ответ, понимающе кивнул, но не расстроился. Люсиль не стала спрашивать, где он был. Ах, вот это жена! Я пожелал всем доброй ночи, а Робеспьер с Камилем пустились в обсуждение каких-то дел Коммуны, как будто сейчас два часа дня, а грубых слов попросту не существует.
Робеспьер: такие, как Люсиль, бывали и раньше. Об этом пишет Руссо. Робеспьер отложил книгу, но пометил абзац.
Одним из доказательств превосходного характера этой милой женщины было то, что все, кто любил ее, любили и друг друга. Ревность, даже соперничество уступали преобладающему чувству, которое она внушала, и я никогда не видал, чтобы окружавшие ее желали друг другу зла. Пусть те, кто будет читать мою исповедь, прервут на минуту свое чтение при этой похвале, и, если, поразмыслив, они найдут другую подобную женщину, – пусть соединятся с ней для спокойствия своей жизни[20].
Должно быть, такое случается. В доме Демуленов было на удивление спокойно. Разумеется, они с ним не откровенничали. Люди вообще испытывали склонность ограждать его от многого.
Они просили его стать крестным их ребенка – или не крестным, поскольку вряд ли младенца будут крестить по католическому обряду. Люсиль обмолвилась об этом, когда он заглянул к ним (поздно, почти среди ночи) и обнаружил ее наедине с Дантоном. Он надеялся, что все это пустые слухи. Надеялся, что способен в это поверить.
При его появлении служанка удалилась, а Дантон отчего-то расхохотался.
Им с Дантоном было что обсудить, и он мог свободно говорить при Люсиль – она была в курсе событий и могла высказаться очень здраво. Однако Дантон пребывал в странном настроении: полувоинственном, полунасмешливом. Робеспьер не мог подобрать ключ к собеседнику, и разговор не клеился. Внезапно он ощутил почти физическое давление Дантоновой воли. Ему хотелось, чтобы Дантон ушел. Впоследствии он недоумевал, почему, чтобы успокоиться, ему пришлось сжать ладонями подлокотники кресла. Как раз в эту минуту Люсиль заговорила о ребенке.
Он был польщен. Это объяснимо: он самый старый друг Камиля. К тому же едва ли у него будут собственные дети.
