Вчера вечером они с Фабром провели два невыносимых часа за столом министра внутренних дел. Еда была ужасной. Дюмурье время от времени бормотал: «Мне нужно перекинуться с вами парой слов наедине, Дантон». Однако возможности так и не представилось. За столом царила жена министра. Самого министра усадили в кресло во главе стола. Он подал несколько реплик, и у Дантона сложилось впечатление, что настоящий министр сидит где-то за письменным столом, а здесь усадили его восковую копию, наряженную в ветхий черный сюртук. Дантон испытывал искушение ткнуть министра вилкой, проверить, вскрикнет ли тот, однако он устоял и хмуро уставился в тарелку. В ней был суп без названия, водянистый и мучнистый одновременно. Еще подали крошечную порцию жесткой дичи и репу, хоть и мелкую, но явно не молодую.
Манон Ролан спустилась по большой мраморной лестнице, ловя свое прелестное отражение в венецианском зеркале на стене. Однако платью, которое она надела в этот понедельник, было три года, а плечи скрывала объемная кружевная косынка. Не сдаваться.
Пусть знают, что она не собирается отказываться от обыкновений, свойственных частной персоне. Ей глубоко чужд аристократический лоск. Она никого не будет брать под свое покровительство, а гостям (которые должны являться только по приглашению) придется соблюдать ее правила. Время роскошных салонов прошло, она не намерена заводить двор – ей хватит скромного аккуратного кабинета рядом с мужним. Там, за письменным столом, она станет проводить все время, помогая министру в ежедневных трудах. А если кто-то захочет увидеться с министром наедине, вдали от толпы навязчивых служащих и просителей, она просто черкнет ему записку, и министр примет гостя в ее крохотном убежище, покуда она посидит в сторонке, внимательно вслушиваясь и скромно сложив руки на коленях.
Манон установила свои правила, по которым предстояло работать министерству. Обеды давались дважды в неделю, непритязательная еда, никакой выпивки. Гостям надлежало откланяться около девяти вечера – я готов возглавить исход, прошептал Фабр. Никаких женщин – их болтовня, хвастовство своими нарядами крайне неуместны и не сообразуются с целями, которые преследовали собрания у мадам Ролан.
Этот понедельник выдался непростым. Робеспьер отверг ее приглашение. Пьер Верньо его принял. Ей он не нравился, а с ее предпочтениями в те дни приходилось считаться. У них не было политических расхождений, но Верньо был ленив и приберегал свой ораторский талант для более торжественных тем и случаев. Вот и сегодня его глаза остекленели от скуки. Дюмурье, напротив, был оживлен, но такой живости мадам Ролан не одобряла. Он рассказал по крайней мере один неприличный анекдот, после чего попросил у нее прощения. Она ответила еле заметным кивком, и генерал понял, что завтра в министерстве не миновать таинственных проволочек. Мадам Ролан с легкостью и быстротой усваивала властные привычки.
Фабр д’Эглантин попытался перевести разговор на театр, но она твердой рукой вернула его в правильное русло – маневры, военные и политические,
Она беседовала с Луве, но глаза невольно обращались к Дантону. Это Дюмурье настоял, чтобы она его пригласила.
– Мы должны его приручить. У него есть сторонники на улицах.
– Толпа, – заметила она презрительно.
– Думаете, нам не придется иметь дело с толпой? – спросил он.
И теперь этот человек сидел за ее столом, заставляя ее поминутно вздрагивать. Его веселость, показное добродушие и прямота скрывали – но не до конца – непомерные амбиции. Добрый малый, простак, чье сердце осталось на ферме в провинции – таков ли он? Она опустила глаза на его руки с оттопыренными толстыми пальцами, спокойно лежавшие на скатерти. Такими впору убивать, сворачивать женщинам шею, выжимать последний вздох из мужских глоток.
А этот выцветший до смертельной белизны шрам поперек рта – где он его заполучил? Шрам исказил его губы, и улыбка больше походила на гримасу. Интересно, какой шрам на ощупь? Он женат, и, говорят, у него целая орава любовниц. Женские пальчики наверняка часто исследуют шрам, ощупывают его края.
Дантон перехватил ее взгляд. Она тут же отвела глаза. Однако это было сильнее ее, и Манон снова и снова всматривалась в его лицо, а остаток ночи гадала, что он о ней подумал. Она опять осторожно покосилась на Дантона. Смотри внимательно, было написано на его лице, когда еще в твоей тихой и осмотрительной жизни тебе доведется увидеть такого мужчину.
Утром во вторник все, на что хватило Дантона, это устало спросить:
