– Камиль, – сказал национальный гвардеец, которого он видел впервые. Глаза у мальчишки были вытаращены от страха: как будто он ждет разноса. – Мы захватили патруль роялистов, одетых в нашу форму, и заперли их в Кур-де-Фельян. Кто-то пытается их отбить. Наш командир запросил подмогу, чтобы очистить двор, но никто не откликнулся. Мы больше не в состоянии удерживать толпу, – может, вы обратитесь к ней, попробуете ее вразумить?
– Чего ради? – спросил Фрерон.
– Людей нельзя убивать, как собак, мсье, – ответил мальчишка. Его губы тряслись.
– Я иду, – сказал Камиль.
Когда они дошли до двора, Фрерон поднял руку:
– Смотрите, Теруань.
– Да, – спокойно ответил Камиль. – Ее убьют.
Теруань возглавляла нападающих, это была ее личная маленькая Бастилия. Разрозненная толпа обрела вожака, и уже было поздно спасать узников, потому что, перекрывая крики, перекрывая ее голос, трещало дерево и стекло. Она вела нападавших, когда они бились в дверь, словно звери в загоне, и разгибали прутья на окнах. Вот только рвались они внутрь, а не наружу. Остановленные штыками в узком проходе, нападающие на время отступили, но потом принялись снова ломать здание, словно пожиратели камней, не помышляя об осаде. У них были кирки, и они пустили их в ход. Позади толпы раздавались крики тех, кто ее подбадривал, потрясая кулаками и оружием.
Заметив гвардейскую форму и трехцветные ленты, часть толпы расступилась, давая им проход. Но не успели они достичь переднего края, юный гвардеец остановил Камиля, положив ему руку на плечо.
– Вы уже ничего не сделаете, – сказал он.
Теруань была в черном, пистолет за поясом, сабля в руке, лицо пылало. Раздался крик:
– Узников выводят!
Она встала напротив двери и, как только появился первый узник, подала сигнал тем, кто толпился вокруг с саблями и топорами.
– Неужели ее никто не остановит? – воскликнул Камиль.
Сбросив с плеча руку мальчишки, он устремился вперед, крича, чтобы ему дали дорогу. Фрерон кинулся за ним, схватил его за локоть, пытаясь удержать, но Камиль вырвался. Толпа расступилась, давая проход двум патриотическим официальным лицам.
Но затишье продлилось лишь несколько секунд: из первых рядов донесся животный вой, Теруань уронила руку, словно палач, и сабли с топорами взялись за работу – узников одного за другим выволакивали во двор навстречу смерти.
Камиль пробивался вперед, национальный гвардеец за ним. Луи Сюло был четвертым в колонне узников. От вопля Теруань толпа отпрянула, давя тех, кто стоял сзади, обездвижив Камиля, прижав его руки к бокам. Он успел заметить, как Теруань приблизилась к Луи и что-то сказала ему на ухо. Луи поднял руку, словно вопрошая, теперь-то не все ли равно? Этот жест, отпечатавшийся в мозгу Камиля, был последним жестом Луи. Он видел, как Теруань подняла пистолет, но выстрела не услышал. Спустя несколько секунд их окружали умирающие, а тело Луи Сюло – возможно, он еще дышал – оттащили в толпу, где над ним взвились руки и клинки. Фрерон что-то проорал в лицо национальному гвардейцу, и юноша с красным от изумления и ярости лицом вытащил саблю и крикнул, что пора выбираться. Их ноги оскальзывались в крови.
– Вы ничем не могли помочь, – повторял юноша. – Прошу вас, Камиль, я пришел слишком поздно, и вообще они были роялисты, вы правда ничем не могли помочь.
Люсиль пришлось выйти из дома, чтобы купить хлеба на завтрак. Просить Жанетту не было смысла – с наступлением дня ее нервы не выдержали, и теперь она носилась по комнате кругами, словно безголовая курица.
Люсиль прижала корзину к себе. Поверх платья она натянула жакет, хотя стояла жара, но ей больше некуда было спрятать нож. Никто не знал, что он у нее есть, она и сама старалась думать об этом пореже, и все равно на всякий случай держала нож при себе. Подумать только, мысленно рассуждала она, я могла бы жить на правом берегу, выйти замуж за чиновника из казначейства. Сидела бы, подобрав под себя ноги, и вышивала носовой платок орнаментом из вьющихся роз. Вместо этого я на улице Кордельеров, иду за багетом с трехдюймовым ножом.
Она заглядывала в глаза соседям. Кто бы мог подумать, что в нашей секции столько роялистов?
– Ты шлюха убийцы, – сказал ей кто-то.
Она продолжала улыбаться, почти безумной улыбкой, которой научилась у Камиля, дразнящей улыбкой, которая подначивала, только попробуй. В воображении Люсиль выхватывала нож и вонзала его в пружинящее тело. На обратном пути прямо рядом с дверью какой-то мужчина, узнав ее, плюнул ей в лицо.
Она остановилась, стерла плевок, взлетела по ступеням и села, держа хлеб на коленях.
– Вы будете есть этот хлеб? – спросила Жанетта, скручивая и раскручивая подол фартука.
– Разумеется, он достался мне слишком дорого. Соберись, Жанетта, и свари нам кофе.
Из гостиной раздался голос Луизы:
– Габриэль сейчас потеряет сознание.
