Бессмысленность вокруг Демидина продолжалась, она, словно череп, глядела на него пустыми глазницами и стрекотала вокруг, доказывая, что жизнь, если и была у него когда-нибудь, давно и навеки кончилась. Растворился в Урской ночи талантливый, а может быть, и гениальный учёный Демидин – был, да сплыл, превратился в труху, занесённую в эту тьму. Однако и этот нынешний, всё потерявший и ни на что не надеющийся Демидин, удивляясь самому себе, всё ещё поминал какое-то непобеждённое живое чувство, образ, не торопящийся оформиться словами.
Это чувство не дало отчаянию окончательно заполнить его. Ему вспомнились котлованы, где сейчас копошатся во сне изнывающие от страха рабы. «Что делают демоны ночью?» – подумал он. Он вспомнил гигантскую рожу демона, но не ощутил ужаса, потому что что-то тёплое и солнечное осторожно стучалось в нём.
Возможно, это было его сердце. Демидин открыл глаза и оглянулся. Вокруг все спали. Он приподнял крышку шкатулки.
В этот раз сердце окружило себя пушистыми облаками из тёплых цветных лучей, такими плотными, что он не сразу сумел его разглядеть. Бирюзовые, алые, золотые волшебные пятна качались по потолку, отражались от иллюминаторов и прикасались к векам спящих людей. Предвечный надмирный ветер управлял этим светом и творил что хотел, не обращая внимания на постылую Урскую ночь.
Вертолёт нёсся сквозь тёмное пространство, нарезая холодный воздух мёртвыми лопастями. Океан внизу оборвался, и под ними проплывали каменистые берега Урской Америки. Демидин смотрел на своё сердце не отрываясь и удивлялся, видя, как свободные и смелые алые всплески лучей возносятся в синеву, от которой захватывает дух, а в глубине этой чистейшей синевы плавится и смеётся щедрое львиное золото. Наивное, бесстрашное сердце Константина Сергеевича знало что-то, о чём пока не хотело ему напомнить, – так малыш сжимает в кулачке красивый камешек и стесняется показать его взрослым, так взрослый, улыбаясь, держит за спиной подарок, до времени не показывая его ребёнку.
Демидину показалось, что он почти что вспомнил, и он тихонько засмеялся.
На горизонте возникал Урский Нью-Йорк – вещь в себе, творение обезумевших магов, мираж, змей, поедающий себя, забор из фальшивых небоскрёбов, выстроенных вокруг бездонной квадратной дыры, которую рабы и машины вот уже сотни лет выгрызали в базальтовой груди Ура.
Вертолёт пролетел над скалами Урского Лонг-Айленда, над бетонными рвами, над равнинами, засаженными струями колючей проволоки и расчерченными никуда не ведущими дорогами.
На пустыре завыл от ненависти и голода одинокий древний демон, заколотился жёсткими коленями о холодные камни, воздевая к невидимому в вышине вертолёту уродливую башку. В ночном небе над ним мчался вертолёт, а в нём, как метеор, проносилась над демоном озарённая нездешним светом душа Константина Сергеевича Демидина.
«Ненавижу, – думал демон, поводя по чёрному небу мутными глазами. – За горло бы. Задушить бы».
– Ых-х-х-х, – сказал он вслух, расчёсывая когтями грудь и допьяна наливаясь ненавистью.
Он захлопал тяжёлыми, как мокрые ковры, крыльями и, постепенно набирая скорость, погнался за вертолётом.
Учуяв начавшуюся погоню, в скалах зашевелились другие твари: мощные, но прикованные к своим лежбищам эгрегоры, плоские, как листы жести, демоны-мучители, не смеющие поднимать головы каменные змеи. За большим демоном помчались мелкие крылатые твари – всегда голодные ничтожества, посмевшие посягнуть на его добычу.
– Мой… – зарычал демон, и многое попряталось от его беззвучного крика.
– Фяу! Фой! – вопили крылатые твари.
«Я бы хотел это вспомнить», – тем времени просил Демидин своё сердце, и оно, смущаясь, наконец приоткрыло драгоценный образ. «Это же Она! – чуть не закричал Демидин. – Её я видел, когда подсматривал за сном Вовы Понятых». Тогда ему было мучительно плохо и стыдно так, что ему хотелось исчезнуть, отчего же сейчас ему было хорошо. «В чем же дело? – удивился он, осенённый драгоценным воспоминанием, и вдруг догадался, понял: – Всё дело в том, что я как будто умер. Перестал себя уважать. Превратился в пыль. Если меня и ветром развеет – пусть, но как хорошо, что есть Она – хоть и не для меня, а для других – славных, нормальных людей. Если есть Она, значит, есть Бог…»
Демидин опять задремал, во сне понемногу растеряв своё мимолётное понимание и счастье, и проснулся от того, что, по проходу мимо него пробежал Росси. Трещал пропеллер, но вертолёт не двигался.
Росси приоткрыл дверь и высунулся, вглядываясь в темноту. Его губы зашевелились, но слов не было слышно. «С кем это он разговаривает?» – подумал Демидин.
Росси махнул Демидину рукой и закричал:
– Подойдите сюда, Константин Сергеевич, только посмотрите на это!
Демидин подошёл к открытой двери.
– Я пока подержу вашу шкатулку, – сказал Росси.
Демидин неохотно отдал шкатулку и осторожно выглянул наружу. Он ничего не увидел вокруг, словно они висели в пустоте. Он едва успел этому удивиться, как Росси мягко подтолкнул его в спину.
