И Бельмондо представил Ольгу и Черного, умирающими от голода. Потом их обнявшиеся, выбеленные солнцем и дождями скелеты. На душе его сделалось гадко, он сел на дно полости и затряс головой, изгоняя из нее предательские мысли. И они ушли, неожиданно заместившись странной белесой пустотой. Не вполне понимая, что с ним происходит, Бельмондо встал и, как лунатик, полез в обнаруженное им лтверстие. Целую вечность он полз в полной темноте, полз, не испытывая страха, хотя иногда ему приходилось протискиваться сквозь значительные сужения... И вот, наконец, впереди показался свет; он становился все ярче и ярче...
"Факелы!" - подумал Борис, и в нос ему пахнуло горящим смольем. "Ад! взорвалось в голове. - Я попал в ад!" Страх пронзил каждую его клеточку, он попытался податься назад, но застрял. Полежал немного, успокаиваясь, освободился и вновь пополз вперед. Еще несколько движений, и его голова оказалась в обширном сводчатом помещении. Совершенно пустом, но, тем не менее, заполненном мягким искрящемся голубоватым светом...
"Похоже, я дезертировал...- подумал он, выбрасываясь из лаза на пол комнаты.- Какой поссаж! Хотя дезертиром меня можно будет назвать только в том случае, если я не доберусь до горла Худосокова."
Тут ему показалось, что Худосоков находится где-то рядом. Стоит с занесенным ножом. Он бросился в ведущую из комнаты галерею и оказался в обширном, задрапированном богатыми тканями помещении. В его углах кучами лежала золотая утварь. На пушистом персидском ковре, простиравшемся от двери до двери, россыпью лежали драгоценные камни и золотые, казалось, только что отчеканенные монеты. Бельмондо постоял, затаив дыхание глядя на совсем уж киношный натюрморт, затем обернулся к ближайшему углу и, покопавшись в куче антиквариата, поднял к глазам золотой кумган, украшенный дюжиной огромных сапфиров чистой воды. "Сто тысяч баксов как минимум... - покрутив им перед глазами, проговорил Бельмондо вслух. - Один этот кувшинчик... Интересно, что хранится в других комнатах?"
В следующей комнате анфилады Бельмондо увидел низкую тахту под прозрачным ярко-красным балдахином. На ней под кружевным голубым покрывалом спала девушка, нет, не девушка - молодая женщина... Нежное ее личико было прекрасным - привыкшее улыбаться и нравится, оно сулило избраннику неописуемые удовольствия... Зачарованный Борис, затаив дыхание, подошел к тахте и понял, что не сможет от нее отойти. А женщина, почувствовав его, раскрыла глаза, - прекрасные, синие, - и, лукаво улыбаясь, потянула изящные бархатные ручки.
"Это наваждение! - подумал Бельмондо. Но, увидев на левом предплечье наваждения искусную татуировку (орхидею), засомневался в предположении... И вовсе отверг его после того, как красавица, потянув за руки, уронила Бориса на себя.
...В течение следующих трех часов Бельмондо десятки раз казалось, что все происходящее с ним - это невероятный фантастический сон. Все вокруг него непрерывно менялось - вот, только что, он, раскрепостив обаяние и вкусовые рецепторы, смаковал сосок раскинувшейся на тахте синеглазой красавицы (страстно, обхватив жадными руками упруго-мягкие ее ягодицы), а через минуту, подняв голову, чтобы отдышаться, видел уже не красный газ балдахина, а простиравшееся до горизонта бирюзовое море, песчаный берег, утыканный высокими покосившимися кокосовыми пальмами, затем отмечал, что нежные шелковистые внутренние поверхности бедер синеглазой партнерши вовсе не кровь с молоком, а кровь с шоколадом. И, обернувшись, видел, что под ним уже не синеглазка, а молодая стройная полинезийка, такая изумительно прекрасная, такая совершенная, что появись на берегу птеродактиль во фраке и с подносом, полным конфет Баунти, то вряд ли ему удалось бы отвлечь внимание Бориса от ее неземной красоты... И Бельмондо, поняв, что Морская Роса вернулась, бросался к смеющимся губам полинезийки, впивался в них безумным поцелуем, и чувствовал, как меняются губы, как меняется их вкус, толщина, упругость, в удивлении открывал глаза и видел, восторженное, нежное личико... прекрасной американки Шарон Стоун...
А оргазм... Какой он испытывал оргазм! Многократный, долгий, всепоглощающий. Испытав его первый раз, он почувствовал себя сексуальной автоматической пушкой... Обычный оргазм всегда напоминал ему выстрел из лука - раз и готово, всего несколько секунд, а автоматическая пушка, выдавая оргазм за оргазмом, работала минут пятнадцать, не меньше. И в унисон десяткам ее тягучих, все пронзающих выстрелов стучала - тук-тук-тук - матка Клаудии...
Последней, после перерыва на "Баунти", стучала одна из "Блестящих". Не расстреляв еще и половины снарядов, Бельмондо почувствовал, что кто-то трясет его за плечо. Он распахнул глаза и увидел перед собой горящую свечу и за ней - настороженное лицо Баламута. И лишь потом почувствовал, что натрухал в плавки. И, видимо, не раз.
- Что с тобой? - испуганно спросил Баламут, когда глаза товарища пробрели осмысленность.
