– А я все думаю, чего это вы развалину из себя изображаете? – Парфентьева уже понимала, что Майкова никуда от нее не денется, и наслаждалась своим триумфом. – Чтобы, не дай бог, не подумали, что вы к нему лазили!.. Грамоту за танцы почему не спрятали?
– На чердак я лазила, яд у меня там был… От мужа покойного остался…
– Вы и мужа отравили? – безжалостно спросила Парфентьева.
– Да что вы такое говорите?.. Виталий сам умер, инфаркт у него был, пять лет уже как…
– Я не знаю, что там у вас за раствор, – сказал Холмский. – Но срок хранения цианистого калия не более одного года.
– Не знаю ничего… Что было, то и дала!.. Ладке!
– Вы признаете это? – спросила Парфентьева.
– То, что Ладке дала?
– Почему тогда Клюева отравилась, если знала про яд?
– Не знаю. Наверное, что-то перепутала!
– Не знала она про яд. А вы знали, что новая жена Клюева вино пьет. Ее вы убивать не собирались. Ее вы собирались подставить. Муж умирает, а вся вина падает на нее. Вы и яд потому не уничтожили, чтобы мы его нашли. Чтобы подтвердили вину Клюевой… Но Клюева зачем-то положила лед в вино.
– Лед?! В вино? – поморщилась Майкова. – Только эта глаша на такое и способна!
– Чистосердечное писать будете?
Майкова и склянку с техническим цианистым калием добровольно сдала, и чистосердечное написала. Но все свалила на новую жену Клюева. Жена отравила мужа, она всего лишь помогла в этом. И Парфентьева вынуждена была соглашаться с ней, хотя прекрасно понимала, что вся вина лежит на Майковой. Не хотела она, чтобы ее дочь ушла от пожилого, но богатого мужа. И еще она хотела отобрать у Клюева его половину дома.
Убийство совершила Майкова, но даже ее признание в соучастии позволяло Парфентьевой поставить очередную галочку в графе раскрываемости.
Два экипажа на один вызов – явление вполне объяснимое, а порой и необходимое. Но если одна машина скорой врезается в другую – это уже ЧП федерального масштаба. К счастью, Олег Валерьевич успел нажать на тормоз, и его дружок Палыч успел проскочить у него под носом.
Но тряхнуло Холмского знатно, а Лия так и вовсе слетела со своего сиденья – прямо к нему в объятия. И ненадолго, но задержалась. Не извинилась, но слегка покраснела.
Палыч включил сирену, и бригада Шаронова умчалась – по направлению к больнице. А Холмский вышел возле двадцать шестого дома по улице Ивана Болотникова. И отметиться на месте надо бы, и узнать, что там делает микроавтобус следственно-оперативной группы. И автомобиль ныне товарища майора юстиции Парфентьевой. Если гражданку Белозолову пытались убить, тогда все понятно.
Звонить Шаронову не пришлось, он сам вышел на связь.
– Холмский, ты чего под колеса бросаешься?
– Больше не буду… Какой случай ты там увозишь, Иван Андреевич?
– Похоже на алкогольную кому. Хозяин дома уверяет, что Белозолова выпила немного, не больше других… Мужа ее в чужой спальне нашли, что-то там у него с кем-то было, может, он снотворным жену опоил. Чтобы под ногами не путалась. А ты знаешь, что такое снотворное под алкоголем!
– И зачем нам полиция, если мы сами с усами?
– И не говори!
У ворот стоял сержант патрульно-постовой службы, но Холмского он пропустил без вопросов. Дом большой, богатый, отделка травертином, во дворе дорогие машины. На крыльце курил Веперев.
– Опоздал ты, Илья Геннадьевич! – издалека выпустив в сторону Холмского дым, с усмешкой сказал он.
– Установили уже? Что это муж жену отравил!
– Увезли жену, нечего тебе здесь делать!
– Сказала бы я, кому здесь нечего делать!
Из дома вышла Парфентьева – во всеоружии своей красоты. И очередного звания. Майорские звезды на погонах. Мундир отглажен, перышки начищены, как будто всю ночь глянец наводила. А время для этого у нее имелось. Позавчера она не приходила, Холмский даже напиться не успел до того, как понял, что ее не будет. Потому и голова вчера не трещала с бодуна. А сегодня Парфентьева не позвонила, не сказала, что у нее убийство. Вроде как дежурство у него, но, возможно, на самом деле она просто не хочет ему звонить. Она молодая успешная женщина, он старый врач скорой помощи. Можно сказать, врач на побегушках. Он-то другой работы для себя не видит, но у Лиды свои взгляды на жизнь. И в этом, что ни говори, их мнения с Ритой совпадают.
– Тебя тоже вызвали? – спросила она, рассеянно глядя на Холмского.
В мыслях она была где-то далеко, но в пределах дома, где произошла попытка убийства.
– Муж признался? – спросил Холмский.
– Какой муж? В чем признался? – не поняла Лида.
– Или потерпевшая сама снотворного наглоталась?
– Муж потерпевшей убит.
– Задушен. Подушкой, – уверенно сказал Веперев.
– Фрагменты пуха в носу?
– Какой пух? Подушка силиконовая… Преступник наволочку надорвал, когда душил. Так, слегка, но настоящие мастера своего дела, Холмский, все замечают! – гордо вскинулся Веперев.
– Глянуть можно? – спросил Холмский.
