Он отправил прибывший наряд искать дебошира, а Парфентьева подошла к трупу Кирюхи, осмотрела, потрогала кресло, через которое перелетел парень. Повернулась к столику, на котором стояли шахматы, посмотрела на очки, прошлась взглядом по полу, наклонилась, чуть присев, подняла шахматный блокнот. Холмский не уезжал, вызова пока нет, можно и задержаться.
– Давай, парень, рассказывай, как все было на самом деле! – Державин смотрел на Буторина с веселой угрозой во взгляде. – Или это сделает Лидия Максимовна! От нее ничего не скроешь!
– Да Толик этот был!.. – занервничал ботаник. – Правда был! Деньги требовал! Кирюху за шкирку схватил!
– А тебя?
– Меня ударил. Ручкой! В глаза, сволочь, метил!
– А где ручка?
– Так с собой унес!
– Его ручка была?
– Нет, у Кирюхи забрал. Кирюха ходы записывал, дурацкая привычка. Мы в шахматы играли…
– Ходы записывал?
Парфентьева заглянула в блокнот.
– Тебе мат, Буторин!
– Почему мат? – побледнел парень.
– Кирюха мат тебе поставил!
– А-а, Кирюха…
– Шахматы кто на пол сбросил? – спросила Лида, продолжая листать блокнот.
– Ну так Толик ворвался, давай все крушить!
– Я смотрю, Кирюха тебя всегда обыгрывал.
– Не всегда… Мне тоже иногда везло.
– А ковер почему сдвинут?
Холмский удивленно повел бровью. Ковер действительно был сдвинут с места, причем так, как если бы Буторин со всей силы что-нибудь толкал от кресла, в котором сидел, когда играл с другом.
– Ковер?.. Не знаю…
– А очки зачем снял?
– Так Толик Кирюху бить начал.
– Какой рукой?
– Да не помню…
– А за грудки какой рукой схватил?
– Ну-у…
– Левой… И ударил левой.
– Ну и что?
– А тебя ударил правой?
– Так я тоже могу и левой ударить, и правой… Я, например, пишу правой, а мяч бросаю левой. – Буторин поднял и быстро опустил левую руку.
– Разрешите!
В квартиру ввели бритого наголо верзилу с трехдневной как минимум щетиной. Широкое лицо, маленький кривой нос, тяжелая выступающая вперед нижняя челюсть, пьяные глаза, запах перегара. Помятый сильно, но еще молодой, здоровье пока не пропито. Правая рука в неестественном положении. Не то чтобы плетью висит, но детина ею старался лишний раз не двигать.
– Ну что, Гаев, давай рассказывай, как соседа убил? – старлей втолкнул дебошира в комнату.
– Так не убивал я! – трезвея на глазах, мотнул головой детина.
– А деньги требовал? – спросила Парфентьева.
– Да не требовал, просто попросил… Кирка мне должен был!.. Уже не должен, ага.
– Бил его?
– Да где ж бил? Так, слегка! – Гаев вяло изобразил удар раскрытой ладонью левой руки.
За что и поплатился. Патрульные набросились на него, заламывая руки.
– Не надо! Рука! – взвыл дебошир.
– Отставить! – скомандовала Парфентьева.
– Что с рукой? – спросил Холмский.
– Отсушил, упал неудачно…
– То есть правой рукой вы ударить не могли? – почти мгновенно отреагировала Парфентьева.
– Нет, конечно!
– Да врет он все! – чуть не плача от обиды, сказал Буторин.
– А если мы найдем авторучку, которую вы выбросили в окно? – спросила Парфентьева, глянув на сдвинутую штору.
– Там будет моя кровь!
– Да, но ударил вас ваш друг-шахматист! Гражданин Гаев ушел, вы продолжили партию в шахматы и проиграли! Это вас взбесило, вы ударили друга кулаком в глаз. Он ударил вас ручкой. Это взбесило вас еще больше. И вы толкнули его! Толкнули со всей силы, сдвинув ковер на полу… Продолжать?
– И что мне теперь будет? – спросил Буторин с таким видом, будто собирался упасть в обморок.
Холмский даже приготовился приводить его в чувство.
– Статья сто девятая, причинение смерти по неосторожности, лишение свободы до двух лет.
– До двух лет? Всего-то.
– Ну, это если ваш адвокат сможет доказать, что вы не имели намерения убивать вашего друга.
– Убивать? Из-за шахмат?!
– Браво, Лидия Максимовна! – хлопнул в ладоши Державин. – Снимаю шляпу!
Холмский кивнул. Он тоже очень рад за Лиду. И от всей души желает ей счастья в личной жизни. Вслух он это не сказал, но она все поняла. И вздохнула при прощании.
Холмский отработал ночь, вернулся домой, обессиленно сел на диван перед портретом жены, виновато улыбнулся Рите. Он имел право на продолжение жизни без нее, не хотел, сопротивлялся, но все же поддался искушению полной грудью вдохнуть свежего воздуха. В чем-то понравилось, но крылья за спиной так и не раскрылись, не захотел он отправиться в полет над бездной, которая уже ждала его, звала к себе в вечность. В целом ему в тихом одиночестве лучше. Не теплее, но точно комфортнее. А Лиде спасибо за свежее течение в его тихом омуте.
Грустить он себе не позволил, взялся за лопату, огород нужно к следующему году готовить. И копал, копал, представляя, как Рита смотрит на него из окна и ждет к столу. Сегодня вечером она будет молчать и хмурить брови, как-никак он провинился перед ней. Но после законных двухсот они помирятся, он ляжет спать, завтра встанет пораньше, сходит на кладбище, после обеда завалится в спячку, а послезавтра снова на смену, там уж скучать не придется. А если их пути с Лидой пересекутся, он будет только рад поговорить, пообщаться с ней. Он же нисколько не ревнует ее к Державину… Ну, может, совсем чуть-чуть.
