Холмский сделал все, что мог, даже звезду с чьего-то погона нашел. Больше он ничем следствию помочь не может. А участвовать в травле Державина он не собирался. И тем более подсиживать его. Сегодня Лида злится на ухажера из-за чего-то, завтра они помирятся, а ему закатывать. Если он сейчас раскатает губу. Да и не хочет он больше связываться с Парфентьевой. В одиночестве лучше… Наверное…
Третью неделю нет дождей, так, спрыснет немного ночью, а к обеду все высохнет. Даже вскопанная лопатой земля сухая, но на пашне хотя бы следы обуви останутся, а с пожухлой травы считать их могла только собака. Но с момента убийства прошло не меньше десяти часов, запах успел выветриться. К тому же убийца не оставил после себя ничего, даже орудие убийства забрал. Или утопил в клозете, за которым преступник и скрылся. И тем не менее повзрослевший Немец смог определить направление, в котором исчез убийца. Ткнулся носом в дверь дощатого нужника, затем, обогнув кабинку, вывел кинолога к пролому в межевом заборе. Дальше заброшенный участок с бесхозным домом, улица, но след оборвался гораздо раньше. Впрочем, с заданного направления кинолог не свернул, вышел на улицу, осмотрелся, поделился наблюдениями.
– Проулок глухой, думаю, машина там стояла, – докладывал кинолог.
– Что за грунт? – деловито спросил Веперев. – Протектор считать можно.
– Да нет, гравий там, укатан хорошо.
– Камер, конечно, нет, – мрачно усмехнулась Парфентьева.
– Да там жизни нет, весь квартал под снос. Всех почти переселили… И этого тоже!
Кинолог смутился от собственной шутки, отдающей цинизмом.
Бомжеватого вида мужчина лежал на тропинке, ведущей от дощатой кабинки к дому. Поднялся ночью в трусах и майке, набросил плащ, влез в резиновые сапоги, сходил в нужник, вышел, видимо, застегивая плащ на ходу, шел неторопливо, убийца легко нагнал его и тюкнул топором по темечку. Обухом топора ударил, но сразу насмерть, бедняга даже не мучился. Даже сигарету из руки не выпустил, так в пальцах у него и истлела.
Мужчина жил один, никто его не хватился, только в середине дня сосед случайно увидел лежащее на участке тело, вызвал полицию. Холмский уже вернулся со смены, сел обедать, когда позвонила Лида. Что-то не клеилось у них там с Державиным, но пока что их отношения ограничивались добровольно-служебным сотрудничеством.
– Не этого, а Крошникова Севастьяна Тимофеевича, – что-то записывая в свой блокнот, сухо заметила Парфентьева.
– А Крошников тоже подлежал переселению? – с живым интересом спросил Веперев.
– Ну, наверное, – пожал плечами кинолог.
– Может, не хотел переселяться?
– Ищешь мотив, Юрий Сергеевич? – не отрывая глаз от блокнота, спросила Парфентьева.
Собака подошла к Вепереву, обнюхала ногу и, подняв голову, как будто возмущенно посмотрела ему в глаза. Видимо, не понравился ей запах криминалиста, который уже успел побывать в зловонном клозете.
– Ищу, но не найду. Ума не приложу, кому понадобилось убивать этого, э-э… Крошникова Севастьяна Тимофеевича.
Веперев хотел назвать потерпевшего ничтожеством, но не решился. И Немца он захотел погладить, но пес отошел от него и лег у ног хозяина в ожидании, так сказать, дальнейших распоряжений.
– Я, конечно, не специалист, – сказал Холмский, разглядывая татуировку на внешней стороне кисти. Восходящее солнце, шесть лучей, надпись «Север». – Но, похоже, у него лагерная наколка.
– На Севере срок мотал, шесть лучей – шесть лет срока, – кивнул Веперев.
– Знал я одного товарища из этих мест, татуировка эта не простая, нужно быть очень уважаемым человеком, чтобы ее наколоть.
– По-разному бывает… Татуировка старая, других нет, я так понимаю, Крошников давно уже не сидел. Вряд ли это привет из зоны, – пожал плечами Веперев.
– Ну да, – кивнул Холмский.
И снова он ничего не находил, ну, татуировка, ну, сигарета и слегка обожженные пальцы. В доме тоже ничего особенного. Дом старый, обстановка убогая, но следов попойки нет, на столе относительно чисто, бутылки по углам не громоздятся. Не похоже, что собутыльники Крошникова пристукнули.
– А убийство спланированное, – сказал Веперев. – Если преступник уехал на машине. И следов практически не оставил…
– Следы могли остаться на его брюках. – Холмский смотрел на забор, через который ушел убийца. – Репейник там, семена могли налипнуть.
– Семена уже не найти. Часов десять с момента убийства прошло.
Веперев не сомневался в этом, но брюки свои взглядом окинул. Холмский это заметил. Как заметил и то, что брюки чистые. И обувь блестит.
– Мне через этот репейник идти, – перехватив его взгляд, сказал Веперев. – А это такая дрянь, прицепится, замучаешься отдирать.
– А где там у нас машина стояла? – спросил Холмский, обращаясь к кинологу.
Пройтись нужно по следам убийцы, вдруг на глаза попадется что-то ну очень интересное.
– Куда собрался? – спросила Парфентьева, продолжая писать.
– Так, прогуляюсь. Топор поищу.
– Топор в сортире, чует мое сердце.
– Мое молчит, – покачал головой Холмский.
– Потому что тебе в сортир не лезть, – совсем не весело улыбнулся Веперев. – Или попробуешь?
– В другой жизни.
