У противоположной стены сгрудились холсты, явно написанные другой рукой: замысловатые композиции в мягких пастельных тонах, будто светящихся изнутри. В центре каждой помещались женщины, символы плодородия или сердца, анатомически точные и словно пульсирующие сквозь несколько слоев краски, а вокруг, точно клетка или, напротив, непроницаемый щит, сплетались ветви, увенчанные то шипами, то гранатами и померанцами. На обороте стояла одна и та же подпись: «Ирен Р.». Неужели это правда? Разумеется, Ирен Р. не могла быть никем иным, кроме как тетей Ирен, Ирен Реале. Однако картины, висящие в зале и подписанные тем же именем, теперь казались Аличе банальными ученическими этюдами. До мощнейших взрывов жизни и цвета, хранящихся в этой комнате, им было не ближе, чем до Луны.
И вдруг она заметила холст чуть поменьше остальных, почти скрытый большой коробкой. На Аличе глядел молодой мужчина с пронзительными глазами. Широкий лоб скрывали непокорные кудри цвета воронова крыла, а на губах блуждала невыразимая улыбка, какая бывает у тех, кого застали за занятием, категорически чуждым их природе. От этой улыбки, исполненной желания, жизни и в то же время тревоги и страдания, сердце Аличе забилось чаще. Она знала, что у Ирен было множество возлюбленных, – возможно, это кто-нибудь из них? Однако тщательность прорисовки черт и поразительный аллегорический стиль, столь непохожий на работы, висящие в зале, убедили ее, что для Ирен этот человек был вовсе не «одним из», а единственным, особенным. Той великой любовью, о которой тетя так никому и не поведала. На обороте, помимо подписи «Ирен Р.», обнаружилось посвящение: «Танкреди, моему божеству любви». Нет, Танкреди явно не был одним из многих. Аличе поискала другие портреты, но быстро поняла, что в мастерской их только два: Ирен, написанная Танкреди П., и он сам, запечатленный тетей.
Она снова оглядела стены, увешанные эскизами, фотографиями, рисунками, рукописными надписями. Что означали все эти кричащие сообщения? Кому были адресованы? Может, именно ей, Аличе? Эта комната напоминала книгу, страницы которой вывалились из переплета: хочешь не хочешь, а придется читать от начала до конца. Уж не поэтому ли тетя Ирен оставила ей дом? Кто знает, не это ли ее настоящее наследство: история, хранящаяся в тайной комнате, запертой так давно, что стол и холсты успели покрыться толстым слоем пыли?
Аличе снова вспомнился пустой дневник, обнаруженный в кабинете и принадлежавший, насколько она понимала, тете. Единственная запись в нем была датирована как раз маем 1977 года. Что же произошло в тот день? Что помешало Ирен писать дальше? Может, это с тех пор она предпочла доверять свои мысли отдельным листам бумаги, которые затем развешивала, следуя творческому порыву, в запертой комнате, подальше от посторонних глаз? Впрочем, пока длинные стрелки, соединяющие хаотично разбросанные по стенам надписи с фотографиями, рисунками, газетными статьями и отдельными фразами, подчеркнутыми красным, больше напоминали доску из детективов про поиски серийного убийцы.
Тут внимание Аличе привлекло изображение двух сердец цвета пламени, меняющегося от оранжевого до багрового с отблесками пурпура, особенно яркими ближе к центру, где эти органы перекрывали друг друга. Рисунок на листе формата А4, с виду немного помятый, словно его часто брали в руки, а то и складывали, был прикреплен к стене парой кнопок. Рядом темнел пустой прямоугольник того же размера. Что висело на этом месте? И куда оно делось теперь? Зачем было его снимать?
Каждый фрагмент этой комнаты требовал пристального рассмотрения, прочтения, интерпретации. Но откуда начать? Просто голова кругом! Аличе словно очутилась в логове убийцы, который, скрываясь от людских глаз, задумал какой-то отвратительный план. Или, может, в убежище одинокой заблудшей души? Точнее, двух: пары художников, Танкреди П. и Ирен Р. И теперь их портреты, стоящие рядом, вели неспешную беседу.
