На стене за рабочим столом, заваленным бумагами, заметками о стародавних выставках, тюбиками с краской и прочим хламом, висело несколько поляроидных снимков с панорамами Рима, теперь пожелтевшими от времени. Ни одной человеческой фигуры – только линия горизонта в просветах крыш, купола́ далеких церквей, витрины и двери магазинов внизу, восходы и закаты, солнце и дождь… Похоже, снимали из этой самой комнаты, вот только кто?.. Аличе непроизвольно обернулась к двум высоким окнам, но те оказались закрыты ставнями и занавешены плотными шторами. Она снова принялась разглядывать фотографии. Тетя Ирен – кто же еще? – выстроила их в ей одной известном порядке, возможно хроматическом, чтобы получился треугольник, а затем при помощи баллончика с краской обвела кособоким овалом, из которого выходили несколько стрелок. Большая их часть вела к хаотично развешанным листкам: сплошь рисунки и заметки, написанные элегантным, размашистым почерком. Одна указывала строго вверх – на очередной поляроидный снимок: похоже, та же стена, но, очевидно, куда менее завешанная, чем теперь. В центре ее обнаружились рисунки-близнецы, одним из которых, вне всякого сомнения, только что любовалась Аличе. Оба представляли собой частично перекрывающиеся сердца и, на первый взгляд, казались абсолютно одинаковыми. Однако, присмотревшись внимательнее, Аличе заметила, что между ними есть и кое-какие различия: возможно, второй рисовала другая рука. Рядом виднелись слова, тоже написанные краской из баллончика: «Сердце под замком – вот наш секрет». Еще одна стрелка протянулась вниз, будто указывая на край столешницы.
Именно там, среди засохших тюбиков с краской и слипшихся кисточек, Аличе увидела раскрытую тетрадь, исписанную все тем же каллиграфическим почерком. Надпись на черной обложке гласила: «Мое сердце под замком». Заложив пальцем страницу, которую кто-то (вероятно, сама Ирен) решил оставить на виду, она пролистала тетрадь, но поняла, что текст есть только на этом развороте: остальные были заполнены рисунками или просто каракулями, а многие и вовсе вырваны. Как давно лежала эта тетрадь в заброшенной комнате, ожидая прочтения? Как давно ожидала ее, Аличе?
