Аличе встревожилась. Но потом, с головой окунувшись в суетный день, начисто забыла об этом странном инциденте.
Из нотариальной конторы она, боясь опоздать, направилась сразу в «Полларолу» и с ходу включилась в работу; по окончании смены едва успела заскочить домой, чтобы переодеться и наскоро перекусить, а после побежала в театральную студию. Думать о ключе было некогда. Однако он по-прежнему лежал там же, в кармане куртки, куда Аличе по рассеянности его сунула, и теперь ей не терпелось узнать, что скрывается за таинственной дверью.
Галанти утверждал, что сам он в комнате не был (кстати, неизвестно, правда ли это). Но раз тетя Ирен посчитала нужным ее запереть, внутри явно должно быть нечто ценное. От волнения Аличе ускорила шаг.
Квартира встретила ее ароматом нероли, который она уже научилась распознавать, – стойкими нотами духов Ирен, очевидно самых любимых, поскольку элегантный флакон с ними стоял на туалетном столике в спальне.
Проходя через залу и коридор, она, как и каждый вечер, включила повсюду свет – ее собственный метод получше узнать место, где еще не до конца освоилась, а заодно сообщить о своем приходе тете. Аличе по-прежнему ощущала присутствие Ирен, такое же стойкое, как ее духи, – теплый поток воздуха, несущий с собой надежды, смех и слезы, крупицы мудрости и историй, которые еще только предстоит рассказать.
Шаги отдавались гулким эхом. Аличе снова поймала себя на мысли, что эта огромная, пустая квартира слишком велика для одного человека. Сколько места пропадает зря! Правда, тетя, судя по всему, вела активную светскую жизнь: на столе обнаружилось несколько приглашений на вернисажи, запланированные на ту неделю, когда Ирен умерла. И все же она, пускай и по собственной воле, жила здесь совершенно одна, по крайней мере в последнее время. Вот только Аличе – совсем другая. Одиночество уже начинало ее тяготить. Кроме того, жилец, готовый снять комнату, мог бы существенно пополнить ее скудный бюджет. А деньги лишними не бывают.
Но вот и запертая комната. Ключ повернулся без малейшего усилия, как будто замок недавно смазывали. Распахнув дверь, Аличе нащупала выключатель, и теплый свет залил комнату, оказавшуюся намного больше, чем она ожидала. Середина пустовала, если не считать огромного ковра-килима в красных тонах, но в глубине и по углам громоздились холсты, сложенные штабелями или беспорядочно привалившиеся к стенам, стопки книг, какие-то банки, коробки… В нос ударил едкий запах растворителя. Грубо сколоченный стол, длинный и узкий, был весь перепачкан краской, завален кистями, тюбиками, палитрами, блокнотами и альбомами для рисования. Но в первую очередь внимание Аличе привлекли стены: повсюду, куда бы она ни взглянула, их покрывал слой рисунков, фотографий, картин, шрифтовых композиций, в основном выполненных от руки на отдельных листах, страницах, вырванных из блокнота, картонках самых разных размеров и даже просто клочках бумаги.
Застыв на пороге, Аличе не могла оторвать глаз от этой панорамы красоты и хаоса, творческого духа и лихорадочной спешки. У нее перехватило дыхание: в самых смелых фантазиях о том, что может таиться за этой дверью, она и представить себе не могла ничего подобного.
Для нее не было секретом, что в молодости тетя занималась живописью, хотя впоследствии по какой-то загадочной причине бросила (все картины с ее подписью, висевшие в гостиной, – Аличе проверила – относились к началу семидесятых). Странно было только не обнаружить в доме и следа кистей или красок. И вот вам, пожалуйста, целая мастерская! Подойдя к холстам, она принялась отодвигать их по одному, чтобы лучше рассмотреть. На руку Ирен не похоже: стиль был совершенно иным, гораздо сложнее и экспрессивнее. Аличе с восторгом вглядывалась в лица и тела, зачастую вписанные в пейзажи, в бескрайние горизонты и интерьеры безлюдных, заброшенных домов. Человек, нарисовавший все это, обладал невероятным талантом; его быстрые, но исключительно точные мазки пронизывала щемящая меланхолия. На обороте каждой картины стояла подпись: «Танкреди П.». И дата, везде одна и та же: 1977 год.
Последний холст, едва видный за грудой прочих, оказался изумительным портретом обнаженной женщины, стоящей на коленях на ковре, среди разбросанных тут и там подушек. Изображенная со спины, она полуобернулась к художнику: в глазах улыбка, но губы сомкнуты. Аличе вынесла картину на свет, чтобы рассмотреть получше, и тотчас узнала модель. Вне всякого сомнения, это была Ирен – такая же живая, лучистая, какой она помнилась Аличе с той самой детской встречи, может даже еще более солнечная. Казалось, она влюблена – как еще описать то состояние души, что читалось в ее страстном взгляде, столь умело запечатленном художником? Но к нему ли был обращен этот взгляд?
Заинтригованная, Аличе вгляделась в детали. Ковер, тот самый, что лежал посреди мастерской, она узнала сразу. Потом перевернула холст в поисках подписи – и снова обнаружила имя и дату: «Танкреди П., 1977». Но кто такой этот Танкреди П.?
