– Слушай, Аличе… Там опять твоя мама звонила. И когда я сказал, что тебя нет дома, – что, кстати, было чистейшей правдой, – она проорала мне прямо в ухо с полсотни оскорбительных слов, повторять которые я не стану только потому, что воспитанный. Но учти, следующего раза не будет! Если она перезвонит, я брошу трубку!
Разумеется, Давиде шутил, но было видно, что он здорово рассердился. И Аличе не могла его винить. Она прекрасно знала, каким неприятным может быть разговор с матерью: в конце концов, ей самой пришлось терпеть эту женщину первые восемнадцать лет жизни! Закатив дочери сцену после отказа вернуться на Сицилию, Аделаида на несколько недель пропала с горизонта, ни о чем больше не спрашивая и не подавая вестей, – испытанная, проверенная временем тактика, чтобы заставить собеседника почувствовать себя виноватым. Однако на сей раз трюк не сработал. Проведя пару месяцев в тщетном ожидании, что Аличе одумается и явится домой, посыпая голову пеплом, она обрушила на дочь шквал телефонных звонков, всякий раз заводила одну и ту же заезженную пластинку. Что это за блажь такая – в Риме жить? Совсем умом тронулась? Или опять на кино потянуло? Чтобы стать актрисой, красота нужна – что тут непонятного? А для тебя – пустая трата времени и денег. Заканчивались эти тирады одинаково: Аделаида заявляла, что и так слишком много ей позволяла. Если Аличе не вернется домой, мать приедет сама и увезет ее. Блудная дочь просто обязана воссоединиться с семьей! А квартиру Ирен нужно как можно скорее выставить на торги.
Звонила она, как правило, вечером, не понимая, что в это время Аличе дома не бывает. И отвечать приходилось Давиде, который как раз возвращался с работы.
– Прости, мне ужасно жаль… Я знаю, как с ней непросто. Разрешаю послать ее… куда пожелаешь, – пробормотала Аличе, надеясь утихомирить приятеля.
Вышло, впрочем, не слишком убедительно: возможно, потому, что сейчас ей хотелось только свернуться калачиком под одеялом. И если она до сих пор этого не сделала, то лишь потому, что не хотела напугать Давиде, который, едва стрелка кухонных часов указала на восемь, вышел приготовить спагетти на ужин.
Аличе тяжело опустилась на стул. Она чувствовала себя совершенно разбитой. Пришлось даже пропустить курсы актерского мастерства, настолько ей было тяжко.
– А что это ты на занятия не пошла? – поинтересовался Давиде.
– Голова болит, – соврала она.
– Ну-ка, что там такое? – встревожился жилец. – Выкладывай!
– Да нет, ничего…
Но Давиде не собирался настаивать, а лишь пожал плечами и вернулся к приготовлению ужина: убавив огонь под ковшиком с томатным соусом, забросил в большую кастрюлю, где как раз закипела вода, порцию спагетти, изрядную даже для двоих. И это его кажущееся безразличие вдруг странным образом вскрыло тонкую пленку недоверчивости и стыда, мешавшую Аличе открыть приятелю то, что ранило ее в самое сердце.
– Просто сегодня я поехала на студию, хотела сделать Чезаре сюрприз… А он…
– Сюрприз? – притворно изумился Давиде. – Ты что, с ума сошла?! Никаких сюрпризов для парней! Никогда! Это Правило Номер Один, его все знают! И что же случилось? Ты застала его с другой?
Аличе успела только кивнуть, после чего, не в силах больше сдерживать слезы, разрыдалась. Давиде был настолько тронут, что, за неимением ничего другого, машинально протянул ей кухонную тряпку.
– Давай рассказывай. Станет легче.
И она рассказала.
Злополучная идея привезти любимому трамеццини[7] пришла Аличе в голову еще с утра. Накануне у них было свидание, и, когда она спросила, какие у него планы на день, Чезаре пожаловался, что весь день проведет в павильоне и даже не уверен, сможет ли выкроить время на обед. Вот Аличе и подумала, что неплохо было бы купить что-нибудь вкусненькое и нанести ему незапланированный визит.
– Сходила за ними в ту пекарню, ну, знаешь, за Кампо-деи-Фьори, чтобы ему точно понравилось! – едва слышно проговорила она, высморкавшись в тряпку.
Давиде покачал головой:
– А потом?
– А потом, собственно, все. Я заглянула туда, где обычно проводят кастинги: никого. Уже собиралась уходить, но услышала какой-то шум в туалете и решила подождать. И тут он выходит… с одной…
– Вот же кусок… – рассвирепел Давиде. – Не представляешь, как мне сейчас хочется крикнуть: «А я говорил!» Но я справлюсь. Хотя нет: черт, я же говорил! Я предупреждал, что он говнюк! Вот послушала бы меня, не рыдала бы сейчас! А эта… ну, цаца его, какая она из себя? – В его глазах мелькнул огонек любопытства.
– Уродина! – не раздумывая ответила Аличе.
– Разглядела, значит? Да, такие на все готовы…
Аличе не смогла сдержать улыбки, но тут же снова понурила голову.
– Ну а ты что? – не унимался Давиде.
– Ничего, просто сбежала.
– Он тебя видел?
– Не знаю… То есть… Да, он взглянул мне в глаза, но ничего не сказал… И я сбежала.
– А трамеццини? – подозрительно уставился на нее Давиде. С шумовкой в руке вид у него был довольно-таки угрожающий.
– Что трамеццини? – вяло переспросила Аличе.
– Трамеццини-то где?
– На столе оставила…
