Привкус у воды в душе был странный, соленый, будто в море: Аличе несколько раз облизнула губы, прежде чем поняла, что плачет. Неблизкий путь от холостяцкой берлоги Чезаре до дома она прошагала, как робот, на негнущихся ногах: в голове туман, и только сердце бешено колотится – единственный живой орган в теле механической куклы, движущейся, пока не кончится завод. Но теперь, когда вода, стекая по ее телу, уносила прочь остатки дня, Аличе понемногу оттаяла и вновь почувствовала себя цельной, наконец избавившись от мерзкого ощущения насилия и грязи.
Давиде оказался прав: Чезаре ее не любил. Как не любил никто и никогда. Зато теперь, достигнув дна, можно хотя бы оттолкнуться – и снова начать подниматься.
Выйдя из душа, она закуталась в новый, всего неделю как купленный махровый халат. Впрочем, и жизнь у нее теперь тоже новая, с иголочки. Отныне Аличе никому не позволит ее испортить.
Стоило мысленно вывести эту формулу, как зазвонил телефон. Она прекрасно знала, кто это, но вместо ужаса вдруг ощутила решимость и трубку сняла с неожиданным даже для себя самой спокойствием.
– Неужели синьорина в кои-то веки соизволила откликнуться на зов несчастной матери? – взревела на том конце провода Аделаида: классика ее пассивно-агрессивного репертуара. Но, ощутив, что роль жертвы для нее мелковата, немедленно перешла в атаку: – А что, твой «друг» не передавал, сколько раз я звонила? Разумеется, передавал, но ведь наша синьорина вечно занята… Так вот, слушай! Я тут поговорила с нотариусом, и он сказал, что без проблем продаст квартиру. Только позвони, остальное он сделает сам! Тебе останется взять билет на поезд и как можно скорее вернуться домой. Ясно?
Она так вопила, что Аличе пришлось отвести трубку подальше от уха. Пожалуй, чтобы расспросить об Ирен и, главное, понять, не знает ли мать чего о Танкреди, придется сперва перевести разговор в более мирное русло…
– Прости, мам, я как раз собиралась позвонить, но ты меня опередила, – вкрадчиво солгала она. – Ты права, я очень скучаю по дому…
Аделаида на секунду умолкла, вероятно потрясенная внезапной обходительностью дочери, и Аличе, воспользовавшись этой передышкой, сразу перешла к больной теме:
– Знаешь, в мастерской Ирен я обнаружила целую кучу картин, и, по-моему, они очень ценные. Часть написана одним художником… Ты, может, о нем слышала, он родом из городка по соседству с Полицци… Звать его Танкреди, фамилии не знаю, но начинается на букву «П»…
На том конце провода повисло тягостное молчание.
– Тебе-то почем знать, ценные они или нет? – спросила наконец Аделаида холодным и колючим, как острие ножа, тоном.
– Да вот я и не знаю, но, на мой взгляд, картины замечательные. Когда-то давным-давно этот Танкреди жил с Ирен, а потом пропал, и больше его никто не видел. Может, домой вернулся… Ты ничего о нем не слышала? Может, фамилию знаешь?
Аделаида ответила не сразу, будто тщательно взвешивала слова. Но в итоге все-таки не выдержала и взорвалась:
– Стало быть, решила, что бог весть какое сокровище нашла? Только время зря тратишь! Танкреди всю жизнь был нулем без палочки, от таких одни неприятности. Зато каким великим художником себя мнил! Куда там! Только дуры вроде тебя на такого и купятся! Фамилия его, если ты и впрямь хочешь знать, была Петрароли. Танкреди Петрароли. А домой, в Кастеллану, он и в самом деле вернулся, да только вперед ногами! Как копыта откинул, так и вернулся, уж сколько лет назад…
Выплеснув этот поток совершенно необъяснимой ярости, Аделаида немедленно оседлала любимого конька и перешла к привычным угрозам, которые, по ее скромному разумению, должны были убедить дочь «ради блага семьи» продать полученную в наследство квартиру.
Но Аличе ее не слушала.
Значит, Танкреди мертв? Без конца измышляя причины, заставившие его безо всяких объяснений бросить Ирен и начать новую жизнь, она и подумать не могла, что за столько лет он тоже мог умереть, унеся свою тайну в могилу.
– Выходит, он вернулся на Сицилию? А ты хорошо его знала?
Но вместо очередной порции откровений она получила от разошедшейся матери только оскорбления и ультиматумы. Разговор, как и все предыдущие, быстро закончился ссорой, после которой Аличе так и осталась сидеть, ошеломленно глядя на телефон. Она думала только о Танкреди. Тот был моложе Ирен: к моменту исчезновения ему, наверное, исполнилось каких-то лет двадцать пять. Что же случилось? Ведь что-то явно должно было случиться. И пускай для нее Танкреди – всего лишь призрак, неизвестный автор мучительно прекрасных картин, но от известия о его кончине у Аличе перехватило дыхание: так бывает, когда узнаешь о смерти близких.
