Слова доходили не сразу, их значение куда-то потерялось. И было чувство, что миновали не минуты, а годы, десятки лет, а может, и целые века. Медленно, с усилием стучало сердце; горели щеки и шея; пальцы рук и ног будто отнялись.
— Водички бы испить чистой, — шевельнула губами Весняна. И, словно эта речь отняла последние крохи разума, вновь опустила веки и замерла. Ладка обвила ее руками и стала баюкать, как младенчика, что-то приговаривая и напевая.
Мормагон подошел и коснулся Ладкиной головы ласково, как если бы своей дочери что-то хотел передать:
— Даже не думай возвращаться к своим. Переночуете обе тут, на печи, я все устроил. И гляди за ней в оба — к утру будет метаться, кричать, это нормально при пробуждении силы у бажененка.
Ладка лишь крепче обхватила сестру и нежно поцеловала ее в лоб. Едва сознающая это Веся инстинктивно схватила сестру за руку и сплела свои непослушные пальцы с ее — та только охнула и снова оросила щеки слезами.
Охранники вышли объявлять очереди, что отбор окончен.
По разгромленной горнице летели обрывки когда-то нарядного, в петушках и колосках, рушника, перья и пух из подушек, кем-то неосторожно брошенная шелуха от семечек. Ветер ушел не до конца — он притаился на самой границе яви и неяви, наблюдая за своей хозяйкой.
Ночь предстояла беспокойная. Это в храме под присмотром жреца Зареслава ничего опасного бы не произошло, а здесь, в глухой деревне среди раздраженных поселян… Мормагон поежился и решил бодрствовать вместе со своими ребятами. Мало ли.
Как сказал боярин, так и вышло — к рассвету у Весняны начался приступ. Ее всю трясло, как в лихорадке, зубы стучали, и встрепанная Ладка не успевала подносить ей водицы и обтирать свежим рушничком пот с лица и груди.
Спящие на лавках и на полу семейство Будима, Мормагон и его люди, конечно, тоже не отдохнули. Куда уж при таких страстях спать, тут бы хоть спины разогнуть на несколько минут да глаза прикрыть.
Так что, едва забрезжило солнце на востоке, боярин решительно всех поднял. Пока угрюмый Будим отсылал дочь в погребицу за угощеньем, пока зевающие охранники выходили оплескаться у колодца, Мормагон пощупал влажный лоб Весняны, придавил пальцем жилку на запястье и заглянул ей в глаза. Руки у него были неожиданно ласковы, в отличие от выражения глаз — и новоявленная баженянка чуть от страха не умерла. Снова. Что ж за рок такой подкидывал ей всюду этого грозного и вместе с тем столь заботливого боярина? Не иначе, провинилась чем пред светлыми богами…
Он пощипал ус, что-то прикинул и прервал ее мысли спокойной речью:
— Так, вижу, первая муть схлынула. Это хорошо, значит, часа через два сможем выехать в Гон. Ладана, сестра на тебе, все, что понадобится ей в дорогу — перечисли моим орлам, они добудут. И сама не забудь с родными попрощаться и вещей одну сумку собрать. Чего не хватает, получишь уже на месте, у княгини. Все, я пока пойду встречать женский возок — его уже должны были прислать из Гона мои слуги.
Он уже повернулся к выходу, когда Весняна приподнялась на локтях и сухими непослушными губами выговорила:
— Свет-боярин, за что мне такое? Первой девкой в баженятах быть — это ж не слыхано, не видано! Узнают — на реку отволокут, за косу к бревну привяжут, пустят по волнам… Отжени ты от меня эту силу, прошу тебя! Не хочу!!!
Последние слова она уже выкрикнула, истошно и хрипло. Мормагон остановился, оглянулся. И опять все в нем изменилось так, что обе девушки смолкли. Взор лишился холодной надменности и горел сразу тоской, злостью и надеждой.
— Знаешь, чего бы я хотел, Осьминишна? Хотел бы, чтобы не отправлял меня выживший из ума отец в храм к целителям, потворствуя любимчику, моему старшему брату. Хотел бы, чтобы там не постигла моего наставника смерть лютая. — Голос Вестника прервался, дрогнул, потом вернул себе полную мощь. — Хотел бы, чтобы не скитался я после с разбойниками лесными, соловьями кровожадными. И хотел бы, чтобы не спасал меня покойный Осмомысл и не делал тем, кто я есть. Но желанья мои или твои — как тот Ветер небесный, что тебе подчиняется, их не вложить богам в уши.
Его шаги уже стихли за дверью, а Весняна все полулежала на печи, открыв рот и бессмысленно глядя вслед вестнику судьбы.
Когда вернулись наконец охранники, и Ладка стала говорить им о предстоящем путешествии, баженянка рухнула в ворох цветастых одеял и уснула непробудным сном.
Ей снился лес. Нескончаемая зеленая чаща, притихшая в полуденном зное, запах смолы и душицы, прохладная мягкость мха под ногами. Впереди был кто-то очень дорогой и родной, она знала, но… Пройти не удавалось.
А потом ветер принес запах дыма. Полетели искры. Она в ужасе метнулась влево, вправо… Огонь шел отовсюду широкой полосой, и не было от него спасения.
Кто-то сказал в полной тишине: «Ветер может раздуть огонь, но может и убить. Не забудь!»
Но пламя уже коснулось ее подола, и она закричала.
