Вот только слезть с кровати не успеваю: его рука вдруг дергается и хватает меня за запястье. Чуть приоткрылись глаза, показалась блестящая синева.
– Ты чего?
Смотрю, как сжимаются его губы, как он с видимым усилием сглатывает слюну, а раз уж я в некотором роде медсестра, то снимаю бутылку воды с полочки, служащей прикроватной тумбочкой, и протягиваю ему.
Но он не обращает никакого внимания на бутылку и продолжает смотреть на меня в упор, словно хочет установить со мной ментальную связь. Возвращаю воду на место и вздыхаю.
– Говори, чего надо, и отпусти меня. – Дергаю на себя плененную руку, однако его хватка, не сделавшись ни жестче, ни болезненнее, ничуть не ослабевает. Осознаю, что он держит меня той самой рукой, которую я разрисовала в лесу. Естественно, ни следа уже не осталось. Ровно это он мне и обещал: что все смоет и никто ни о чем не узнает. Странно, но от этого на душе становится тяжело.
– Лювия…
Какие-то нотки в тоне его голоса вынуждают меня замереть. Нечто похожее на предчувствие снисходит на меня, пронзив от макушки до пяток, и вызывает дрожь. Знаю, что не должна, что это – абсурд, но смотрю на него затаив дыхание. Куча разных мыслей проносится в моем мозгу, часть из которых для меня наверняка нежелательны, но это – будто неудержимый поток воды, несущийся с большей силой, чем водопады Гранд-каньона в Йеллоустоне.
И вот секунды идут, а мы пристально, не мигая, смотрим в глаза друг другу… но он ничего не говорит.
Это мы уже проходили.
Чуть не всхлипывая, набираю в грудь воздуха, чувствуя себя полной дурой и стараясь изо всех сил скрыть разочарование. Собираюсь уже ущипнуть Эшера, чтобы он отпустил меня, когда замечаю движение. Свободной рукой он сдвигает влажную салфетку со лба на глаза.
Хмурюсь.
– Что это ты?..
И тогда наконец он говорит:
– Четыре года назад я повел себя как последний трус.
Эти слова меня шокируют. За тот краткий миг, пока он облизывает пересохшие губы, кровь моя как будто останавливается, а мозги съезжают набекрень.
– Никогда и ничего не хотел я сильнее, чем стать тем, кто поцелует тебя первым, – через силу говорит он. – Думать не мог ни о чем другом, как о своем первом поцелуе с тобой. Даже и не знаю, когда я стал глядеть на тебя другими глазами, когда начал сходить с ума оттого, что ты так близко, но я не могу тебя коснуться. Какая-то часть меня…
Губы его беззвучно шевелятся еще пару раз, словно остаются слова, произнести которые он почему-то не может. И в голове у меня проносится жуткая мысль, что это – все, что он способен сказать, что и так сказано уже гораздо больше, чем я могла надеяться услышать, и что сейчас снова случится затык, как тогда, в лесу.
Но тут я замечаю, что салфетка по-прежнему лежит на глазах и он прижимает ее пальцами, будто боится, что та упадет.
Чтобы не видеть меня.
Словно повязка.
– Наверное, какая-то часть меня навсегда осталась с тобой в день нашего знакомства, и это все решило. С тех пор не проходило и дня, чтобы я не терял из-за тебя голову. Сначала я думал, что дело в наших семьях или в том, что ты – настоящее ходячее несчастье. Но, блин, тот самый день, когда тебе исполнялось пятнадцать и все полетело к чертям? Богом клянусь, что единственное, о чем я тогда думал, – это как бы залезть тебе под платье. Одно из этих твоих гребаных платьев в цветочек, – ворчит он, словно у него к ним личная неприязнь. – И когда мне выпал шанс пойти за тобой… я испугался. Я… Не знаю, как тебе объяснить. Был один парень, и он… Окей, не могу винить только его, потому что если бы я сам во всем разобрался, если бы мне хватило чертова мужества, чтобы…
Пальцы, все еще сжимающие мое запястье, подрагивают. Перевожу на них взгляд. Он не прикладывает никакой силы, так что это может быть просто следствием жара, но я не отвожу глаз и вижу, как эта дрожь переходит с его кожи на мою. Или с моей на его?
– Я проклинаю себя за тот день, – произносит он чуть дрожащим голосом. – Проклинаю себя за то, что причинил тебе боль, Лювия. Если это хоть как-то тебя утешит, хотя навряд ли, то могу сказать, что с того дня я чувствую себя куском дерьма. И с тех пор… для меня ничего не изменилось. Абсолютно.
У меня дрожит подбородок, слезы закипают в глазах. Что-то давит на грудь, в области сердца, а в желудке даже уже не просто клубок ниток, а настоящая швейная машинка, производящая без перерыва клубочки всех цветов радуги.
Думаю, теперь я могу дать название всем этим нитям, которые все тянутся, переплетаясь и удлиняясь…
Несбыточная мечта.
«Для меня ничего не изменилось. Абсолютно».
Забираюсь на кровать: ставлю коленку в пространство между его ногами, возвышаюсь над ним. Кажется, я в жизни не видела ничего красивее, чем покрасневший Эшер Стоун (знаю, что этот румянец, по крайней мере отчасти, никак не вызван болезнью) с завязанными глазами… ранимый, произносящий нечто такое, что ему, скорее всего, дается намного труднее, чем я могла бы себе представить.
Он отпускает мое запястье, и рука его опускается мне на ногу – на ощупь, будто он пытается понять, что я делаю.