Оглушительные удары в стенку ванной комнаты слева от нас прерывают наше веселье ровно в тот момент, когда бабушка уже готова погрузить мою голову под воду.
До нас доносится приглушенный голос Эшера:
– Надеюсь, вы всего лишь валяете дурака!
Выплевываю воду, чтобы ответить:
– Мы всего лишь валяем дурака!
Пауза.
– Кончайте! – в этом распоряжении сквозят нотки обиды.
Потом раздается громкий хлопок двери. Мы с бабушкой, широко раскрыв глаза, переглядываемся и взрываемся хохотом.
– Мы рассердили Стоуна.
– Какой сюрприз!
Затем мы заворачиваемся в мягкие пушистые купальные халаты, и я в течение часа рассказываю бабушке обо всем примерно в тех же выражениях, в каких недавно выкладывала последние новости Тринити. Как же клево, когда бабушка у тебя таких свободных взглядов, как моя: какие бы детали я ни раскрывала, ей все равно мало. Оставляю при себе лишь самые интимные подробности, ведь они принадлежат не только мне, к тому же… Не знаю, но от одного воспоминания о том, как Эшер прижимал меня к стене под лестницей в «Ведьмином доме», у меня сводит живот. Хотя я вовсе не девственница, с ним все ощущается как будто впервые – по-новому и совершенно неповторимо. И я задаюсь вопросом: это оттого, что я так долго его хотела, или же здесь кроется что-то другое?
– А ты разве не хочешь спросить меня о Джастине? – Кажется, я дала ей достаточно времени припомнить парня, с которым я прощалась, когда мы уезжали из Санта-Хасинты.
– Кто такой Джастин?
Бросаю в нее подушку – легонько.
– Я так за тебя рада, моя дорогая… – уже серьезно говорит она. – Даже не знаю, как выразить, насколько я счастлива видеть тебя такой.
– То есть, если он вдруг захочет надеть мне на палец колечко, я должна согласиться? – ехидно вопрошаю я. Мне прекрасно известно, что именно она думает о браке в целом. Однажды я пошутила точно так же, имея в виду Джастина, так она весьма мелодраматично выронила кусок морковного бисквита.
Однако она во второй раз за вечер повергает меня в ступор:
– Если речь идет о таком парне, то – да.
Испускаю преувеличенно театральный вздох и сдвигаюсь на краешек кровати.
– Кто ты и что сотворила с моей бабушкой?!
Задумчиво улыбаясь, она разглаживает наволочку на подушке, что лежит у нее на коленях, пощипывает ее края.
– Помнишь наш разговор в парке аттракционов? О путешествии моей юности, еще до рождения твоей мамы.
– А-а-а… Да. Ну, если честно, ты не супермного мне тогда рассказала, но – да.
– Так ты хочешь послушать эту историю?
Меня охватывает странное ощущение – то, что обычно я испытываю, когда вхожу в магазин товаров для художников и вижу холсты, мольберты, тюбики с краской. Что-то похоже на предвкушение, но гораздо более отчетливое.
– Да, расскажи, пожалуйста.
И вот мы обе устраиваемся поудобнее в изголовье кровати, над нашими головами мягко светятся бра, а в воздухе плывет нежный аромат кувшинок.
По какой-то странной причине я сомневаюсь, готова ли к этому.
К тому, что бабушка посвятит меня в то, о чем целых девятнадцать лет не считала нужным рассказывать.
И в то же самое время, вздумай кто-нибудь согнать меня прямо сейчас с этого места, ему бы, пожалуй, паяльная лампа понадобилась.
– В юности единственным моим желанием было путешествовать, – начинает она свой рассказ. – Знала бы ты меня тогда: я ничего не боялась и ни к чему не была привязана. В отличие от других, меня не страшили ни недостижимые горизонты, ни шанс заблудиться, ни необходимость контактов с незнакомцами… Кажется, мы с тобой могли бы стать подружками. – Она смеется. – Наплевав на то, что думают на этот счет мои родители, я села в старый дедушкин «кадиллак эльдорадо», завещанный мне перед его смертью, и укатила из города. Ах, Лювия, если бы ты только видела лица моих родителей! Это было в семидесятых, мне тогда только-только стукнуло восемнадцать, и для моих предков не было ничего хуже, чем юная девушка, которая не желала ни выйти замуж, ни учиться. А если какая-то особа женского пола занималась сексом до брака, то – помоги ей Господь! Она сразу же попадала в разряд распутниц. Но я смотрела на это другими глазами. Как я уже сказала, меня ничто не удерживало. Я не понимала ни чужих забот, ни всеобщего движения в одном направлении, когда… люди не замечают ничего вокруг себя.