Когда меня спрашивали: «А на что ты живешь, пока странствуешь? И какие у тебя планы?», я отвечала: «Живу за свой собственный счет, а планирование – штука явно переоцененная». Года через полтора после моего отъезда из Санта-Хасинты я приехала в Джорджию. К тому времени я уже успела поработать официанткой, телефонисткой и даже моделью для журнальной рекламы бытовой техники (ну да, кормиться-то чем-то было нужно). Отослала родителям несколько писем, и ни на одно из них не получила ответа, но все время поддерживала контакт со своей лучшей подругой – и тогда, и теперь – с Атлантой. Я ездила по разным городам, ну и, конечно же, в конце концов оказалась в Саванне. Как могла я туда не заглянуть? Все твердили, что в этом городе – десятки заколдованных зданий, сотни кладбищ и элегантных особняков довоенных времен. В общем, город меня к себе притягивал. И знаешь, кого я там встретила?
Я так увлеклась и настолько погрузилась в эту историю, что только через несколько секунд поняла, что мне задали вопрос. Бабушка всегда была отличной рассказчицей. Она сплетает истории, будто нитки в макраме.
– А-а, э… Ну, если не дедушку, то я крупно облажалась.
Она смеется, но смехом не звенящим и радостным. А скорее… мягким. Сдержанным. Ностальгическим.
– Да. Мэтью Лукаса Дженкинса. Высокого, темноволосого, с кривоватой улыбкой, увлекшего меня на путь горечи, как только я с ним познакомилась, и с обалденной татушкой на заднице.
– У деда была татушка на заднице?! – удивляюсь я. – Какая? Что это было? Нет, погоди. Не говори. Даже не знаю, хочу ли я это знать. – Несколько секунд раздумываю. – Лев? Сердце с надписью «Мамина любовь»? Только не поцелуй, пожалуйста.
– Орел с якорем в лапах, – говорит она, разбивая в прах все мои представления о самых ужасных татушках. – Он ведь на флоте служил, не забыла? Был летчиком, летал на самолете, который поднимался в небо с авианосца-амфибии. Я всегда над ним смеялась, ведь он и плавать-то толком не умел, а служил при этом на флоте. Один раз мы с ним пошли на речку купаться, так мне самой пришлось его спасать. Это было… О господи, как же я тогда хохотала.
Смотрю на нее во все глаза, пользуясь тем, что взгляд у нее затуманился, а мысли ушли далеко-далеко… за несколько штатов и десятилетий отсюда. Никогда раньше не рассказывала она мне столько о дедушке. Да, я знала, что он был офицером военно-морского флота. Его знаки отличия выставлены у нас в гостиной в специальной витрине, возле телевизора. Однако его медаль героя не лежит на виду, а хранится где-то в бабушкиной комнате. Знаю, что медалью его наградили посмертно, но подробности мне неизвестны.
Когда растешь в семье с проблемами, есть темы и вопросы, которые, как ты прекрасно знаешь, лучше не затрагивать. Каждый год в середине апреля бабушка садится с Атлантой за стол, они поднимают бокалы, и я знаю: это – в честь дедушки. Так они отмечают годовщину его гибели. Только раз я видела, как она в этот день плачет, тогда я была совсем еще маленькой. Это случилось как раз после неожиданного экспресс-визита моей матери, и я поняла, что именно он и стал спусковым крючком. В те далекие времена я еще слишком плохо соображала, чтобы уловить нюансы. Теперь-то я знаю, что бабушка очень переживала из-за своих прохладных отношений с моей матерью. То есть ее дочкой.
Дочкой Мэтью Дженкинса, для меня – великого незнакомца.
– Те недели в Саванне с твоим дедушкой были чистым безумием. Настоящий калейдоскоп эмоций, цветов, ощущений… Ох, я-то думала, что влюблялась и до него, и не раз, но как же я ошибалась… Все общие знакомые никак не могли поверить, что мы друг другу понравились, что мы вместе. Мы были полными противоположностями, – говорит она, адресуя мне улыбку типа «А тебе это ничего не напоминает?».
– Дедушка был забавным?
– Не специально, но так выходило даже лучше. Он вообще-то был парнем строгим, очень ответственным. И свое звание, и свою форму носил с превеликой гордостью. Но вместе с тем – таким неловким… – Она снова смеется, на этот раз веселее. – Представь себе: с ног до головы одет в синее, красивая белая фуражка, этот военный ремень, от которого все они кажутся такими серьезными… и километровая лента туалетной бумаги, прилипшая к его до блеска начищенным ботинкам. И идет – серьезный такой, смотрит по сторонам, а я бегу позади него, пытаюсь отцепить эту ленту и хохочу в голос. Он любил поворчать, но так меня обнимал… Не знаю. Как-то удалось ему устроить, что такая перелетная пташка, как я, внезапно захотела принадлежать только ему.
– Кажется, я так и вижу кадры из «Офицера и джентльмена»[36]. Он когда-нибудь носил тебя на руках, в форме, при полном параде?
С таинственной улыбкой она мне подмигивает.
– С его формой чего мы только не делали, не только это, моя дорогая.
– Какая шалунья! – После короткой паузы легонько толкаю ее плечом. – Итак, он довольно скоро попросил твоей руки. Тебя сыпью при виде кольца не обкидало?