– Так и будет. В понедельник утром ты окажешься в кампусе УКЛА, поговоришь с этой Трабуччи и подпишешь документы на полную стипендию, которую тебя чуть ли не на коленях умоляют принять. – Я едва открываю рот, собираясь запротестовать, но бабушка хмурит брови. – И ты будешь жить в общежитии вместе с самыми талантливыми студентами, такими, как и ты сама, будешь ходить на вечеринки и там напиваться, будешь заниматься самым что ни на есть безопасным сексом с Эшером и будешь одних преподавателей ненавидеть, а других – обожать.
И вдруг я уже не просто слушаю бабушкины слова, а их еще и вижу. Может, это потому, что сама я давно уже воображала для себя то же самое (за исключением супербезопасного секса с Эшером). Я практически продумала, в чем буду ходить в универ на пары, какие материалы нужно будет купить для тех или иных занятий и даже как я смогу развить свой талант при соответствующей поддержке.
Но в последние пятнадцать месяцев я все время ждала ночи, когда смогу остаться одна в своей комнате и предаться этим мечтам; однажды я даже закрылась, как будто собиралась заняться чем-то постыдным. А сама в эти минуты просто садилась на кровать и представляла себя на ярко-зеленом газоне кампуса в тени густой кроны развесистого дерева: как я сижу и одной рукой делаю набросок, а другой – снимаю мерки при помощи двух пальцев, большого и указательного, расставленных буквой «L». Кругом меня – студенты, ходят то туда, то сюда. Одни уселись в кружок и читают, тоже на газоне; другие играют в карты, или просто загорают на солнышке, или бросают друг другу мяч.
До сих пор в рамках этого сценария я воображала себя одной. Но на этот раз все по-другому: стоит мне взглянуть налево, как на траве в той же тени я вижу Эшера, растянувшегося во весь свой немалый рост. По его лицу мельтешат солнечные пятна, подчиняясь движению листвы и ветра, и вот он открывает один глаз и глядит на меня. Густая синева его глаза ослепительно сверкает, и тогда он берет меня за руку, ту самую, которой я снимала мерки, и сплетает наши пальцы. А потом тянет обе наши руки к своей груди, туда, где я смогу почувствовать, как сильно бьется под футболкой его сердце, и снова закрывает глаз, как будто этого ему вполне достаточно. Как будто этот момент и я – все, что ему нужно.
О блин.
Это мне нравится. Даже слишком.
Я жажду этого всем своим существом. Обеими своими половинами: рациональной и интуитивной.
– Бабуля, – всхлипываю я, обвивая руками ее шею.
– Девочка моя. Теперь ты все понимаешь, да? – Она ласково поглаживает меня по спине и волосам, как делала всегда. – Жить своей мечтой вовсе не значит быть эгоисткой. А когда твоя мечта исполнится, я стану самой счастливой бабушкой на всем белом свете.
– Есть кое-что… Ты должна будешь кое-что мне обещать.
– Не лишай свою бабушку удовольствия обнять внучку. – И она сжимает меня еще крепче. – Потом мы сядем вместе и составим условия договора, приемлемые для обеих сторон.
– А ты не врешь?
– Не вру.
И это мгновение для меня не только освобождающее, оно еще и совершенно неожиданное. Потому что, сколько бы я ни воображала себе самые разные сценарии, в которых правда выходила наружу, такого в них никогда не было. Не было ни понимания, ни слез облегчения, ни объятий. Исключительно бездонная печаль, обида, боль и ярость. Все эти чувства есть и сейчас, это правда, но я даже не догадывалась, что они могут сосуществовать с другими эмоциями, которые дарят мне такое… облегчение.
– Пообещай мне, что снова начнешь рисовать, – шепчет она мне на ухо. – И что больше никогда и ни из-за кого не станешь вырывать такую жизненно важную часть себя.
У меня снова перехватывает дыхание. Кажется, нет более точного слова, чем «вырвать», чтобы это описать. Услышав его, я наконец понимаю, что так все и получилось и что теперь внутри меня зияет кровоточащая незаживающая рана. Подавлять потребность рисовать все это время…
– Это был единственный способ постараться забыть об университете и о моих планах, – тихо признаюсь ей. Я могу это сказать. Мне уже не нужно удерживать это в себе. – А еще потому, что… я начала рисовать ужасные вещи, узнав о твоей болезни.
– Если хочешь…
– Нет. – Отстраняюсь от бабушки и решительно смотрю ей в глаза. – Их уже нет. А если бы были, я бы все равно тебе не показала.
Я сжигала эти наброски, едва закончив, и только теперь понимаю, что это был мой способ противостоять тому, что я не могла выразить словами; тому, о чем даже думать себе не позволяла. И, увидев все это воплощенным на бумаге, я испугалась… Я и не знала, что внутри меня может существовать что-то настолько темное и жуткое, что побудило меня нарисовать портрет бабушки на диване с таймером обратного отсчета над ее головой.