Дерьмо.
Вот дерьмо.
Какая же она хитрюга.
Я не запла́чу. Не в этом направлении должен был пойти этот разговор. Разве не в порядке вещей, что она станет на меня кричать? Швырнет мне в лицо, что я испортила всем путешествие?
Упорно гляжу на свои руки, сосредотачиваюсь на ярости. Ярость сейчас – самое надежное средство.
– А еще мне очень жаль, что я так набросилась на тебя в кемпере, на глазах у всех, – продолжает она. – Понимаешь, когда я услышала, как Эшер говорит по телефону… Должна тебе сказать, что он просил, чтобы я ни о чем тебе не рассказывала. Хотел, чтобы я успокоилась и мы бы с ним для начала все обсудили. В некотором смысле весьма типично для Стоуна.
Класс, теперь выходит, что Эшер тоже просто душка и разруливал ситуацию гораздо лучше меня. Как всегда. Офигенно блистательные Стоуны.
– Он застал меня врасплох, понимаешь? Узнать, что ты сама решила не ехать в университет, а мне ни о чем не сказала… – Краем глаза вижу – она трясет головой. – Позже, в кемпере, Ати спросила меня: «И тебе это казалось правдоподобным? Ты считала логичным, что такую талантливую девочку, как Лювия, не взял ни один университет?» Господи ты боже мой! Конечно же нет. Конечно же, я так не думала. Я…
Голос ее срывается.
А у меня разрывается сердце.
По сценарию в этом месте мне бы тоже следовало попросить у нее прощения: на то – целая куча поводов, и соответствующие слова уже крутятся на языке. Приносить извинения я мастер, это у меня получается легко и естественно. Это вообще самый быстрый и простой способ решать проблемы и сглаживать острые углы с кем бы то ни было.
Но сейчас…
Прямо сейчас…
– Я ужасно на тебя зла, – выпаливаю я. – И сама себя за это ненавижу. Но я… наверное, я злилась с самого начала, все это время. Ужасно злилась. – И это жутко выматывает.
Бабушка тяжело и протяжно вздыхает.
– Хорошо.
– Хорошо? – Недоверчиво смотрю на нее. – Как это «хорошо»?
– Ради всего святого, моя маленькая, я ведь почти перестала тебя узнавать.
– Что ты… Ты это о чем?
– Я о том, что злиться – это нормально. Грустить – это нормально. – И эти руки, которые я так хорошо знаю, с тонкими, но ловкими пальчиками, пересадившими столько рассады, ложатся на мои. И в эту секунду я бы точно не взялась определить, чьи руки дрожат сильнее – ее или мои. – Даже между самыми любящими людьми случаются конфликты. Но это ведь семья и любовь, а не нечто хрупкое. Такие чувства многое выдерживают. Выстаивают в самой страшной буре.
– Это я уже знаю. Но у меня… – Горло мое сжимается в каком-то извечном порыве самосохранения, но мне все же удается сглотнуть слюну и продолжить: – Бабушка, ты же единственное, что у меня есть.
– Это не так. – Она берет меня за подбородок и поворачивает к себе мое лицо, ловя взгляд. – Не так, ты меня слышала?
Но я-то знаю, что так.
– А чего ты от меня ожидала? Что я уеду? Соберу чемоданчик и укачу на другой конец штата, зная, что ты мне ни слова не скажешь и будешь без конца врать, когда мы станем созваниваться?
– Не знаю, моя дорогая. Не знаю, как бы мы справились с ситуацией, потому что для меня это тоже в новинку. Но вот чего я совсем от тебя не ожидала, так это что ты решишь загубить свою жизнь, пройти мимо открывающихся возможностей, что ты возьмешь на себя чужую роль, вовсе тебе не соответствующую.
– Мне не соответствующую? – ошеломленно повторяю я. – Ты это серьезно?
– Лювия, ты – моя внучка.
– Вот именно!
– Нет, моя дорогая, ты не поняла. Ты – моя внучка. – Эти руки сжимают меня, принуждают к чему-то. Слушать. И понимать. – Ты не моя медсестра, не наемная работница на полный день, не девочка на побегушках. Ты – моя внучка, Лювия Клируотер, самая одаренная художница в истории Санта-Хасинты, девочка, которая каждый вечер перед сном рисовала новые горизонты и воплощала на бумаге свои мечты.
Я смотрю на нее. Чувствую в глазах жжение. Знаю, что сейчас заплачу, и знаю, что уже не смогу это остановить. И вижу такие же слезы, собравшиеся, но еще не пролившиеся, в ее серых глазах.
Судорожно вздыхаю.
– Ты же не станешь всерьез рассчитывать, что я оставлю тебя как раз тогда, когда я больше всего тебе нужна?
– Может, ты позволишь мне и другим людям самим решать, когда именно ты нам нужна, и мы совместными усилиями добьемся того, что ты не будешь так уставать? – Бабушкины пальцы смахивают с ее глаз слезы раньше, чем те успевают упасть. – У тебя добрая душа, моя девочка, и я больше никому не позволю злоупотреблять твоей щедростью и доверием. Даже себе самой.
– Ты никогда…
– Да нет, именно это я и делала. Мне следовало быть внимательнее. Поверить не могу, что я проглотила эту гнусную чушь про отказы. – И она прищелкивает языком, недовольная собой. – Но со мной случилось то же, что бывает со всеми: я слишком привыкла к тому, что ты всегда со мной, к тому, что ты принадлежишь мне, что ты всегда в моем распоряжении. Вот я и не задумывалась об этом, ведь меня все устраивало.
– Нет, бабуля, все не так. Я сама хотела остаться с тобой и сейчас хочу. Хочу помогать тебе. Всегда.