Чувствую на себе его взгляд: такой пристальный, что кажется, будто зрачки прожигают меня насквозь, выискивая что-то, выспрашивая.
– Ты уж сама выбери.
Перекладываю губку в другую руку и принимаюсь за второе плечо. В процессе перевожу на него взгляд, не в силах сдержать легкой улыбки.
– В таком случае – да.
Больше он ничего не говорит. Какая-то часть меня знает, что в любой момент я могла бы прекратить эту игру, и оба мы в ту же секунду вылетели бы пробкой из душа; что все это не более чем проверка с целью выяснить, как далеко я способна зайти, и что ровно так, как и много лет назад, мы неизбежно придем к тому, что каждый из нас продемонстрирует другому, что границ не признаёт. Между нами двоими по крайней мере.
Бесконечный тяни-толкай, в котором результат не так уж и важен. Главное – сам процесс.
Заканчиваю с плечами. Он, будто только и ждал этого момента, принимает другую позу и протягивает мне руку, ладонью вверх. Секундное колебание с моей стороны. Рука – это вам не плечо. Точно не скажу, в чем различие, но оно есть.
Словно почуяв мою нерешительность, он говорит насмешливо и тихо:
– Можешь вообразить, что я – Ховард, если тебе так будет легче.
Замираю.
Вот дерьмо. Игры закончились.
Все, что я в тот момент чувствовала, вся эта мешанина из нервов, адреналина, ожидания… все рассыпается в прах под тяжелой плитой вины, потому что, понятное дело, нормальная девушка должна была бы сейчас плакать в подушку, а не торчать в душевой кабинке вместе с соседским парнем, которого поклялась ненавидеть много лет назад.
Проблема в том, что у меня нет желания продолжать лить слезы. И на самом деле, когда я плакала возле церкви, я делала это не из-за Джастина, по крайней мере не только из-за него. Он был лишь спусковым крючком.
И от этого я чувствую себя еще более виноватой.
Долго разглядываю кроссовки Эшера, впервые замечая, что их он тоже не снял, и только потом отвечаю:
– Лучше этого не делать. Мы с Джастином уже не вместе, так что это было бы обалдеть как странно.
После этих слов я, кажется, наблюдаю то самое выражение лица, которое у него бывает в момент попадания мячом по башке. Он хлопает глазами, разинув рот, и беззвучно шевелит губами, не в силах произнести ни слова.
– С каких это пор? – выдавливает в конце концов он.
– Уф, дай подумать… – Делаю вид, что смотрю на воображаемые часы на руке. – Уже часа два?
Я окончательно выбиваю его из колеи. Мне это кажется вполне логичным, но в то же время вызывает некое беспокойство. Ощущение очень похоже на то, когда видишь приятный сон и вдруг звонит будильник. Резкое возвращение к реальности – штука довольно неприятная.
Ему вроде как тоже становится ясно, что этому представлению пришел конец, так что он закрывает кран и отодвигает шторку. Я выскакиваю оттуда первой, на всех парусах. Подбираю с пола резинку для волос – она упала, когда он вталкивал меня в кабину, – и снова собираю волосы в пучок.
– Что он сделал?
Ошарашенная, я мгновенно поворачиваюсь к Эшеру. Он уже набросил на плечи полотенце и вытирает волосы, да так рьяно, что рискует протереть себе лысину.
– Чего?
– Ховард, – бурчит он, не глядя на меня. – Почему ты с ним порвала?
– А откуда ты знаешь, что это не он меня бросил?
Тут он испускает что-то среднее между горестным вздохом и хохотом.
– Я его знаю. Он бы сам ни за что тебя не бросил, особенно сейчас. – Не успеваю переварить, что именно он хотел сказать, как Эшер снова спрашивает: – Он что, трахнул другую?
– О боже! – Безрадостно смеюсь. – Ты суперделикатно подходишь к подобным вопросам. Уверена, что все твои друзья выстраиваются к тебе в очередь за советом в делах сердечных.
И вот, словно эти слова были ответом на его вопрос (а я практически уверена, что нет), он швыряет полотенце в умывальник.
– Увижу – переломаю ему гребаные ноги.
Смотрю на полотенце, не слишком-то впечатленная.
– Надеюсь, тебе известно, что демонстрация токсичной угрожающей маскулинности уже вышла из моды?
– Если он посмел причинить тебе боль, я его угроблю. Называй это как хочешь.
– Эшер, тебе нужно к доктору. Боюсь, что мертвец все-таки чем-то тебя заразил.
То, что он собирался мне ответить, так и остается загадкой, поскольку именно в этот момент возвращаются наши бабушки. Громоподобный голос Атланты и причитания «Невозможно. Совершенно невозможно» дают понять, что партия в «Скрэббл» не задалась. Если они спорили всю дорогу из Линкольн-Бара, не понимаю, как мы не услышали их приближения заранее.
Хотя, пожалуй, понимаю. Мы слишком увлеклись нашей собственной игрой.
– Мне нужно переодеться в пижаму, – киваю на сложенные на крышке унитаза вещи. – Для этого мне действительно потребуется немного уединения.
В брюках и кроссовках, с которых течет ручьем, он впивается в меня недоуменным взглядом, словно я говорю на иностранном языке или же слова мои просто до него не доходят. Только когда бабушки начинают интересоваться, куда же мы подевались, он трясет головой, будто желая размять шею, и выходит.