– Моя мать была Мисс Иллинойс. А почему у тебя постер с Ван Хельсингом? Тебя что, кто-то шантажирует? С тобой все хорошо?
– Ни слова об этом, чувак. – Эшер прерывает их, разворачивая телефон экраном к себе. – Если ты собрался поболтать о кино, режиссерах или актерах, я немедленно отключаюсь.
– Не волнуйся, Эшер, у меня достаточно аргументов, чтобы себя защитить, – возражает Тринити.
– Поверь, Тринити, беспокоит меня вовсе не это.
В результате мы с Эшером становимся свидетелями мгновенной вспышки любви-ненависти между Тринити и Трэвисом. Они, похоже, сами не могут решить, испытывают ли взаимную симпатию или же неприязнь.
– «Матрица: Перезагрузка»? «Ван Хельсинг»? «Чужой: Воскрешение»? Да, да, да и еще раз да. Они – мои любимчики, так что не вздумай к ним цепляться.
– О боже, так, значит, это правда. – Трэвис встряхивает головой и подается вперед, упираясь локтями в колени. – Такие, как ты, существуют.
– Мы – те, кто поддерживает баланс в кинематографе. Без нас вся индустрия развалится.
– Ну да, полагаю, что именно эти слова ты говоришь себе перед сном, чтобы скорее уснуть.
Надвигающуюся катастрофу удается предотвратить в тот момент, когда к бабушкам подходит высокая грузная женщина, облаченная в нечто вроде туники из бирюзовой полупрозрачной ткани. Мы с Эшером без долгих разговоров прощаемся с друзьями и присоединяемся к общей беседе.
Женщина представляется как Винанти: одно имя, без фамилии. Судя по ее словам, она гуру и гид этого парка. Не очень хорошо понимаю, как могут сосуществовать эти две профессии, но выглядит она уверенно. А когда эта дама приближается к нам, чтобы заключить в свои горячие объятия, на Эшера внезапно нападает ужасный кашель. Она хлопает бедняжку по спине, а он отскакивает в сторону. От женщины исходит сильный запах ароматических трав, и у меня закрадывается подозрение, что он и вызвал аллергию у Эшера. Но когда она начинает перечислять активности, которые они с коллегами предлагают туристам, я вижу это.
Вернее сказать: я вижу их.
Шикарная туника переливается всеми цветами радуги при каждом движении и жесте Винанти, а жестикулирует она постоянно. С этими длинными темными волосами, седыми на четыре пальца от корней, многочисленными бусами, браслетами и огромными серьгами, она, несомненно, выглядит женщиной весьма экстравагантной и практически ровесницей наших бабушек.
Экстравагантной в первую очередь потому, что под туникой у нее нет, кажется, ничего, а тонкая ткань просвечивает, позволяя многое разглядеть. И я, словно под гипнозом, не могу отвести глаз от двух самых крупных и темных сосков, которые мне доводилось видеть.
Эшер пихает меня локтем.
– Я тут из последних сил сдерживаюсь, а ты, похоже, собралась проложить мост от своих глаз к ее грудям? – шепчет он.
– Они… обалденные.
– Не знал, что ты от такого балдеешь.
– Мне кажется, что все женщины в некоторой степени очарованы телами других женщин, – говорю я, не отводя взгляда. – И нельзя отрицать, что женское тело гораздо красивее мужского. Слово художника.
– А я и не спорю.
Прилагаю титанические усилия, чтобы сосредоточиться на том, о чем вещает Винанти. Я уверена, что она вряд ли хотела, чтобы о ней судили исключительно по ее полуобнаженному телу, но все же не могу отделаться от вопроса: неужели она думала, что у людей не отвиснет челюсть при первом на нее взгляде? О бабушке и Атланте могу сказать одно: они либо не обратили внимания на причиндалы Винанти, либо мастерски скрывают свою реакцию.
Я бы поставила на первое.
Моя концентрация на этом объекте испаряется, стоит мне заметить, что Эшер приближается на несколько сантиметров. От тела его пышет жаром, будто от печки. И он наклоняется еще ближе, чтобы никто больше его не услышал.
– Извини, но твои слова вызвали в моем воображении образы, от которых я никак не могу отделаться. Правдива ли городская легенда о том, что вы, девочки, на пижамных вечеринках всегда мнете друг другу сиськи?
Хохот подступает к горлу, грозя вырваться наружу, и я почти успеваю закрыть рот обеими руками. Но странный звук все-таки прорывается, и бедняжка Винанти, сделав паузу в своих разглагольствованиях, хлопает ресницами, нацелившись в мою сторону.
– Да, деточка?
Бабушка и Атланта тоже смотрят на меня.
– Прошу прощения. – Изображаю улыбку, чтобы они вернулись к своим делам, а потом ловко поворачиваюсь, якобы случайно пихнув Эшера локтем. После чего оттаскиваю его на несколько метров. – Ну-ка повтори.
Он взирает на меня, слегка приподняв брови. Сама невинность.
– Я только хотел узнать, насколько далеко заходит эта очарованность.
– Дай угадаю… Это то, что парни навоображали себе про наши пижамные вечеринки? Что мы там друг друга лапаем? – После его решительного кивка я улыбаюсь. – А с какой целью? Я имею в виду, что у нас у всех есть сиськи. Мы знаем, как они выглядят. Зачем нам лапать подруг?
– Для сравнения?
– Скажи-ка, а сам ты дрочил хоть раз другу для сравнения?
Несколько секунд он всматривается в меня, тщательно взвешивая ответ.
– Если я скажу «да»… – пробует он почву.