Позже слышу, как Эшер спрашивает у Винанти, успеем ли мы заехать на Артист-Пойнт[33], и у меня сводит желудок. Я отлично знаю, что такое Артист-Пойнт. Любой, кто увлекается живописью и интересуется этой темой, совершенно точно знает имя Томаса Морана, одного из главных пейзажистов, прославивших североамериканский Запад. Моран, Бирштадт, Хилл, Кит – все те великие художники, чьи работы я изучала и кем восхищалась. В общем-то, именно благодаря им этот парк и был создан. Именно их взгляд на природу и то, как они изобразили Йеллоустон, как потрясли всю страну первозданной красотой этих краев, побудили Конгресс в 1872 году принять решение об открытии здесь первого национального парка.
Многие политики и экологи пытались добиться того же еще раньше, и чего только эти люди не делали, чтобы доказать, что Йеллоустон – земли, достойные быть сохраненными. Но только картины Морана достигли поставленной цели. Ничто не смогло убедить президента, кроме полотна «Гранд-каньон, Йеллоустон». Хотя, нужно признать, автор не слишком заморачивался по поводу названия картины.
Трудно даже вообразить, что он почувствовал, представив свой взгляд на мир, воплощенный в линиях и цветах, кому-то другому, и когда этот кто-то не только понял, что автор хотел сказать, но и проникся этим.
К Артист-Пойнт мы подъезжаем в конце дня, как раз к блистательному закату. Смотровая площадка носит это название уже много-много лет, хотя некоторое время назад было установлено, что вовсе не с этого места делал свои наброски Томас Моран; на самом деле он работал на северной стороне каньона. Но виды отсюда и вправду впечатляющие, к тому же это место более доступно.
Здесь полно информационных стендов, рассказывающих историю художника, но возле них почти никто не останавливается и не читает. Почти никто, за исключением Эшера.
– А ты знала, что Йеллоустон получил статус национального парка благодаря работам э-э-э… – тут он косится на стенд, – Томаса Морана?
Закусываю губы, чтобы они не расплылись в улыбке, и подхожу к нему.
– Да ты что? Серьезно?
– Ну да. Говорят, когда он впервые пришел сюда и взглянул на открывшиеся ему виды, он сказал, что передать все это в живописи – за пределами возможностей человека и искусства.
Эта фраза служит заголовком информационного щита, но я прилагаю неимоверные усилия, чтобы туда не смотреть. А он все не унимается и продолжает засыпать меня сведениями, несомненно позаимствованными из «Википедии» по дороге сюда, и я даже уже и не знаю, что творится у меня в животе: то ли нервы разыгрались, то ли тот самый узел, что прирастает за счет все новых нитей, то ли вчерашняя кесадилья дает о себе знать, то ли что-то еще…
Слушаю его внимательно, растроганная до степени… болезненности.
Он вовсе не выглядит очаровательно, рассказывая мне историю одного из моих самых любимых художников.
Ничего подобного.
Он допускает кучу исторических ошибок.
И это не делает его еще БОЛЕЕ милым.
Нет.
Интересно, он попросил Винанти заехать сюда… ради меня?
Оказавшись на самой смотровой площадке, дышу еще глубже. Наслаждаюсь неописуемым видом: риолитовые стены, образуя рогатку песчаного цвета, окаймляют бурную реку, устремляющуюся вниз с сумасшедшей скоростью. Отсюда прекрасно слышен глухой рокот воды, падающей и разбивающейся тучами брызг.
Думаю о Томасе Моране и его картине. Риолит он передал в ярко-оранжевых тонах, и это наводит меня на мысль, что он тоже был здесь в этот час, час пылающего заката.
Рядом со мной встает бабушка и кладет руку мне на талию. Обнимаю ее за плечи, поставив подбородок ей на голову: десять сантиметров разницы в росте не кажутся чем-то значительным, зато позволяют вот так ее обнять.
Снова делаю глубокий вдох, на этот раз втягивая нежный аромат бабушкиных духов, ощущая щекой ее шелковистые волосы. И задаюсь вопросом: сколько эмоций может вместить в себя человек, прежде чем лопнуть? Не достигнет ли он такого предела, когда его тело, грудь, душа или как там ни назови этот резервуар, в котором скапливаются чувства, вконец переполнится так, что туда уже просто ничего не влезет? Как свинья-копилка, в которую ты уже не можешь впихнуть ни единого цента без риска расколоть керамику.
– Нет на земле другого места, где мне бы хотелось сейчас оказаться, – негромко говорит бабушка. – Как нет и никого прекраснее тебя, с кем бы мне хотелось разделить этот момент.
«Не плакать».
«Тебе нельзя плакать».
Горло мое наглухо запечатано, будто пробкой, и я ничего не могу сказать ей в ответ.
Приняв решение сблизиться с Лювией, я не учел того, что сам этот процесс окажется для меня таким… естественным. Я-то думал, что после всех этих лет внутренней самодисциплины и самоистязания всякий раз, когда у меня возникало желание как-то к ней подступиться или что-то ей сказать, мне будет труднее.