Дернулась, резко поднявшись, испуганными глазами смотря на меня, по-детски моргая, хлопая ресницами, в попытке проснуться. Не веря увиденному, протягивает руку, ладонью дотрагиваясь до моей щеки, пальцами проводя по лицу, спускаясь к губам, очерчивая нижнюю…
– Саша…
Пытаюсь растянуть губы в улыбке, но не могу, скованный их сухостью. Наклоняю голову к ее руке, в поисках ласки.
Мало! Мне всегда ее мало!
Движения даются с огромным трудом. Превозмогая боль, прикрываю глаза, но несмотря на жуткое состояние, наслаждаюсь жизнью и ценю ее драгоценный подарок. Столько раз был под пулями, неоднократно, на волосок от смерти, но всегда, без сожаления, лез на рожон снова и снова, не щадя себя, без страха за свою жизнь. Как же все изменилось! Теперь, у меня появилась девочка, с глубокими, серыми озерами глаз, полными слез, поэтому риск и безрассудство я оставил на той, зеркальной стороне жизни, где побывал, обманув судьбу, вернувшись обратно.
Теперь я не один, у меня появилась семья…
– Маленькая, расскажи мне про осень…
Выздоровление – процесс крайне медленный и мучительный, но для меня он стал просто невыносимым!
Сейчас дни тянулись так медленно, что сливались в один сплошной больничный ад, белый, до отвращения стерильный, с всполохами яркого огня-раздражения.
Я злился на всех!
Первую неделю – разъяренный своей беспомощностью. Тело отказывалось подчиняться мне, мышцы бунтовали, ссылаясь на выдуманную ими ослабленность, но я-то знал, что это не причина, поэтому, заставлял себя двигаться. Насколько это было вообще возможно в моей ситуации. Болело все. Казалось, что от макушки до пят я и есть – самая оголенная сердцевина этой опоясывающей боли. Поворот головы, поднятие руки, даже вдох – все давалось с неимоверным трудом, отражаясь во всем теле новыми мнимыми ранами. Будто огромное лезвие из каленой стали кто-то умело проворачивает в трудно заживаемых рваных дырах, оставленных от пуль в развороченном теле.
Я терпел.
Насколько это вообще возможно, стараясь скрывать свою боль под крайним раздражением. Глупец! Скрыть это от моей девочки было невозможно, она все читала по глазам. Невзирая на черноту в них, отметая все ненужное, надуманное, она пытливо находила там саму суть, и отмахивалась от моей злости, как от надоевшей мухи, изводившей весь больничный персонал.
Выдержка – не мой конек…
Вспыльчивость била через край, когда Павел Дмитриевич заходил на очередной утренний обход и оставлял меня еще на день, невзирая на молнии в моих глазах. Буря в них разрасталась до масштаба урагана с каждым таким отказом, но я молчал, терпеливо проглатывая еще один, комом застрявший в горле, прожитый в больнице день.
Больше всего бесили неотступные медсестры, которые сновали туда-сюда, под любыми предлогами, пытаясь зайти в палату. Казалось, что с каждым проведенным здесь днем, их халатики становятся все короче, чулки – ажурнее, а приторный шлейф духов – все навязчивее. Мои хамские отказы они не замечали, открыто предлагая себя, что выводило еще больше, и к концу второй недели моего здесь пребывания, это был уже не я – зверь во мне вылез наружу, затопив все вокруг своей яростью. Теперь в мою палату боялись входить даже они, шумно перешептываясь у двери, не решаясь сменить вечернюю капельницу.
Их страх нравился мне гораздо больше, нежели надоедливая докучливость.
Теперь я нашел себе сомнительное развлечение, но мог ложками есть мед-трепета из их глаз, наслаждаясь эмоциями паники и тревоги. Каждая, заходя, теперь не надеялась затащить меня в постель, бесстыдно соблазняя, а трусливо тряслась, глядя в черную бездну моих глаз…
Легко хотеть голубоглазую идеальность, видя на поверхности лишь красивую картинку, бездумно поддавшись обману внешности. Если бы они видели уродливость моей души, темную, удушающую, страшную, сплошь покрытую рваными шрамами, которую без страха увидела и приняла Лиза, то не были бы так охочи, мгновенно поубавив свой пыл.
Мой зверь признавал только Лизу, принудительно гася молнии в своих глазах при виде ее.
Она, как самый необычный рыжий глоток осени, описанный ею, заходила ко мне, принося с собой теплый свет, не прогоняющий, но приглушающий тьму моего неудовлетворения…
Вот тогда моему терпению приходил конец!
Видя ее фигурку, ореол из кудрей, рассыпавшийся по плечам, веснушки на любимом лице – я сходил с ума от не отпускающего меня возбуждения. Первые его отголоски я почувствовал в начале недели, когда организм пришел в относительную норму.
Я замечал в ней все: платьица из легкой шерсти, которые она надевала, вырезы на них, которые с каждым днем казались мне все откровеннее, стройные ножки, когда она наклонялась к холодильнику за бутылкой минеральной воды… Даже тонкие голые запястья и хрупкие кисти рук заводили так, что к концу недели я не находил себе места, как в живую, представляя, что они сомкнутся на моем члене, с силой сжав его…
Я хотел ее, безумно!
