Неутоленное желание не мешало мне наслаждаться тем блаженством, которое дарило мне ее присутствие. Хотел ли я близости? Несомненно. Но гораздо сильнее я нуждался в ней самой: в ее голосе, ее смехе, ее отваге. Всплеск гормонов постепенно пошел на убыль, и я получил истинное наслаждение от того, что просто лежу в ее объятиях. Вскоре Сидни задремала, и я решил, что мой недосмотр насчет похода в аптеку был к лучшему – что бы она там ни говорила. Сейчас следовало восстановить ей здоровье, и я был уверен в том, что сон и шоколадные батончики – отличный способ добиться цели.
А вот мне не спалось. Отчасти из-за дневных приключений в центре, а также из-за того, что мы лежали вместе на одной кровати. Однако свою роль играло и кое-что другое – обычно в столь поздний час я еще бодрствовал. Мне было очень приятно ее обнимать, но спустя некоторое время я осторожно встал с постели и укрыл Сидни одеялом. Полюбовавшись ею, я бесшумно перешел в гостиную, прикрыв за собой дверь, чтобы ее не потревожить.
Я устроился на диване с шоколадным батончиком и включил телевизор на минимальную громкость. Мне надо привести в порядок мысли. Я не сомневался в том, что у Сидни наверняка есть и планы, и соображения, которые намного превосходили мои собственные, но не думать о будущем оказалось сложно. Куда нам податься? Найдем ли мы безопасное убежище? Мы потратили столько сил, чтобы воссоединиться (что само по себе было грандиозно), но ни единым словом не успели перемолвиться о том, что ждет нас завтра. Воспользуемся ли мы какой-нибудь из своих абсурдных заготовок, связанных с побегом? Что, если пойдем учиться? А может, мы поселимся в захолустье? Или нет… будем бороться за свободу мороев и бывших алхимиков?
«Спокойствия не жди, – прошептала тетя Татьяна, которая была настроена крайне пессимистично. – Не будет спокойствия ни тебе, ни твоему человечку. Ты сделал ошибку».
«Нет, – возразил я ей. – Мы справимся. Нам придется».
«И как именно?» – спросила она.
Ответа у меня не было. Я больше часа пялился на экран и начал клевать носом, но внезапно из спальни донеслись вопли. Я мгновенно вскочил и ворвался в соседнюю комнату, распахнув дверь, включив свет и призвав силу духа. Я приготовился дать отпор яростной шайке алхимиков, лезущих к нам в окно. Но там никого не оказалось – только Сидни сидела на кровати и кричала. Я отпустил дух и бросился к ней, обняв и притиснув к своей груди.
К моему глубокому изумлению, она начала вырываться.
– Нет! Нет! Не трогайте!
– Сидни, это я, Адриан, – сказал я, пытаясь поймать ее руки, которые молотили меня по спине. Даже полусонная, она не забыла уроки, полученные от инструктора по самозащите, Малахии Вулфа. – Не бойся. Ты в порядке. Все нормально.
Она еще продолжала вырываться – в сумраке я разглядел, что в глазах застыл панический ужас. Наконец она чуть успокоилась и узнала меня. Уткнувшись мне в плечо, она заплакала. Это были не слезы радости от встречи с Эдди, не печальные всхлипывания при виде жалкого Прыгуна. Ее тело сотрясалось от рыданий, которые мешали ей говорить. Я напрасно пытался ее утешить и спросить, что случилось: мне оставалось лишь обнимать ее, гладить по голове и запастись терпением.
Когда она пришла в себя, ее голос прерывался от сдавленных рыданий.
– Мне… мне показалось, что я снова в центре, Адриан. На перевоспитании. Там было темно… пока я не присоединилась к остальным. Когда я сидела в камере, свет… он не горел. Меня в прямом смысле держали во мраке. Когда я вышла, моим глазам было больно привыкнуть к освещению… хотя там не было окон. Три месяца, Адриан!.. Меня заперли в крошечной камере, которая была меньше здешней ванной. Я сидела в кромешной темноте. Я думала, что справлюсь. Думала, что я выдержку. Но когда я проснулась, а ты исчез, и я ничего не могла разглядеть…
Она разрыдалась – и мне еле-еле удалось взять себя в руки. Конечно, мне стало грустно за нее. А еще я испытывал боль из-за того, что ей пришлось так страдать. Но в то же время я злился. Меня охватила чудовищная ярость, и если бы я знал все это, пока находился в центре перевоспитания, то кинулся бы к Шанталь – чтобы помочь ей, а не остановить. Я не склонен к насилию и редко сержусь, но сейчас во мне кипел гнев. Алхимики истязали ее – светлую и талантливую Сидни, которая служила им верой и правдой – и продолжила бы свое служение, если бы существовал способ прийти к согласию между их жесткими принципами и своим сердцем.
Но они хотели сломить Сидни: не просто изменить мысли, но перекроить ее личность. И еще ужаснее было сознавать, что, похоже, еще не все закончилось. Недостаточно было вытащить Сидни из стен центра. И насколько серьезно они повредили ее психику? Не будет ли шок преследовать нас остаток жизни, даже если она сохранит свободу? Я был ошеломлен – и я ненавидел алхимиков лютой ненавистью, которая даже немного испугала меня самого.
«Уничтожь их! – потребовала тетя Татьяна. – Мы доберемся до них и разорвем в клочья!»
