Но зато если в первый раз Виталий действовал прямолинейно, в лоб, то теперь, принимая во внимание печальный опыт, он подошел к делу иначе. Для начала Голицын завёл разговор с генералом Нечволодовым – других историков не знал. Тот свёл его с Иловайским и прочими, кого сумел разыскать. Особо таиться было ни к чему, и Виталий, собрав их, честно выдал на-гора проблему.
Главное, что ему от них требовалось, – подобрать соответствующие обоснования из истории. Кто сказал, что мы ничего ни разу не возвращали обратно?! А вот, пожалуйста, факты, говорящие об ином.
Надо сказать, историки не подвели, выдав уйму подсказок. К примеру, о том же Измаиле, который, оказывается, кто только не брал помимо Суворова, оказавшегося лишь вторым по счёту, овладевшим им. Всего же наши войска захватывали его аж семь или восемь раз. Эдакая русская национальная забава: коль война с турками, надо непременно оттяпать у них оную крепость. А потом отдать обратно. Наверное, чтоб в следующий раз было что штурмовать.
Чем не пример?
Но затем тот же Иловайский вспомнил о неком весьма любопытном документе, касающемся непосредственно Польши, пообещав завтра поутру предоставить его.
Получив пожелтевшие от времени листы и бегло пробежавшись по ним глазами, Голицын понял – самое то. В голове моментально созрела идея, как лучше всё обыграть в стратегическом плане, включая отвлекающую атаку, а затем основную. Теперь можно собирать Совет.
После услышанного от Виталия предложения все, как он и предполагал, разом возмущённо загомонили, не в силах сдержать негодования. Ну да, победители они или кто? Держава или где?
На общем фоне разительно выделялось лишь хладнокровие Марии Фёдоровны, сестёр императора и его самого. Дело в том, что Голицын, как и обычно, предварительно обговорил с ними, о чём пойдёт завтра речь, почему придётся выполнять требования союзников, что из них уже удалось выжать взамен и что предполагается выкачать в перспективе. То есть они были готовы ко всему происходящему, поскольку согласились с ним. Да, не сразу, но удалось убедить.
Выждав, пока утихнет возмущение, Виталий продолжил, заодно отвечая на последний из прозвучавших вопросов:
– Увы, избежать этого вряд ли получится. Разумеется, можно упираться до последнего, но конечный итог останется неизменным, – и он развёл руками. – Россия
– Девять с половиной миллионов народу, ежели по переписи судить, более ста тысяч квадратных вёрст земли. Не пробросаемся, начав такими гостинцами швыряться? – мрачно заметил Герарди.
– Мы ж не во все стороны их, направо и налево. Это первое. Большая часть территорий – леса и болота, то есть мало на что годятся. Это второе. Промышленный потенциал? Тут сложнее, но обещаю – сдерём компенсацию с союзников. Причём гораздо больше, чем оставим. Да что я – уже сдираем. Так сказать, в качестве аванса. Это третье. Ну и четвёртое – после похозяйничавших в тех краях тевтонов, там сейчас так всё разорено, что придётся затратить на восстановление куда больше, чем на строительство таких же заводов на исконно русских землях. Наконец пятое, хотя по своей важности претендующее на первое – население там не в меру буйное.
– Всё равно не дело земли имперские раздавать. Сдаётся, покойный император навряд ли одобрил бы такое, – медленно произнёс генерал Маниковский.
– И не он один. Многие пращуры нынешнего государя, мягко говоря, неодобрение бы выказали, – вторил Деникин.
Голицын покосился на Татьяну Николаевну. Ишь как зарумянилась. Не иначе, собственные слова вспомнила, произнесённые накануне. Причём схожие с деникинскими чуть ли не один в один.
– Что ж, я предвидел подобного рода возражения, – кивнул Виталий. – Но мне тут господин Иловайский, который всем, обучавшимся в гимназии, весьма хорошо известен по своему замечательному учебнику истории, вручил некий прелюбопытнейший текст. Автор: государь Николай Павлович. Да-да, именно Павлович, то бишь Николай I. Это к слову о пращурах, – улыбнулся он Деникину. – Адресована записка генералу Паскевичу, назначенному главнокомандующим русскими войсками в Польше, и касается именно ляхов. Язык, увы, несколько архаичный, в стиле того времени, но суть, я думаю, будет вполне понятна.
– Любопытно. Отчего бы не послушать, – протянул прищурившийся Марков.
Обычную резкость в суждениях и ехидное остроумие он теперь решительно отставлял в сторону, едва дело касалось Голицына. Более того, с некоторых пор он неизменно вставал на его сторону. С каких именно? Да с 20-го ноября.
Вот и сейчас он поддержал его, во всеуслышание заявив, что к мнению Николая Павловича грех не прислушаться. И, незаметно для всех прочих скрестил большие пальцы рук, легонько помахав остальными пальцами. Явный ободряющий намек: «Я с тобой, Серый ангел».
