— Это черт знает что! — возмущенно прошептал он, чтобы хоть что-то сказать, и вышел.
— Скатертью дорога, воздух чище будет! — бросил вслед ему Лимаренко.
— А ведь он из тех, кто будет жаловаться, — заметил Заярный.
— Дальше фронта не пошлют, меньше роты не дадут, — проговорил Пастухов. — Подлецу всегда надо говорить в лицо: «Ты — мразь!»
— Вот сейчас этот типчик задумается. Во всяком случае, драпать в госпиталь постесняется. Мы из него сделаем человека, сделаем! — сердито пообещал Вязников.
— Ну, так принимаем лимаренкин тост? — спросил Садовский. — За погибшего майора Румянцева и за Наташу!
— За сестренку!
— За майора!
— Я, братцы, уже того... — признался Лимаренко, задумчиво уставясь в консервную банку. — Хотя сегодня не грешно. — Он залпом опрокинул кружку и сел, угрюмый, похожий на майора Соловьева — этого, кажется, уже и не помнили веселым, добродушным, а знали таким, каким стал он в день гибели Дуси.
Ежиков потянулся за баяном.
— Невеселый у нас, ребята, праздник получился, — усмехнулся Вязников. И попросил: — Запевай, Наташа, «Калинушку».
Артподготовка началась ночью. Сотрясая землю, громыхнули «катюши», прочерчивая в небе след, полетели в сторону врага огненные «поросята».
Танки первого батальона стояли на исходном рубеже. Вспышки выстрелов, как молнии, на одно мгновение, вырывали из тьмы их силуэты, освещали кривую березу с черным корявым стволом. Грохот «катюш» слился в один сплошной гул, вспышки — в одно мерцающее зарево.
Жадно затягиваясь дымом папирос, под березой стояли капитан Елкин, майор Клюкин, капитан Садовский и старший лейтенант Вязников.
Клюкин думал о комбате. Елкин не был новичком на войне. Но в батальоне он новичок и через несколько минут должен повести танкистов в первый под своим командованием бой. По разговорам солдат, по их воспоминаниям Елкин, конечно, знал, как любили и как высоко оценивали командирское искусство майора Румянцева. Чтобы стать столь же авторитетным и уважаемым, ему надо проявить себя более талантливо и масштабно. Сможет ли он?.. Румянцев в атаках был смел, в прорывах дерзок. А он, Елкин, когда все вокруг начинало бурлить, как в котле, когда этот смертельный ритм невольно требовал от человека отчаянной, ловкой быстроты в мыслях, решениях, даже в жестах, становился вдруг удивительно спокойным, неторопливым, даже медлительным, точно все, что происходило на поле боя, не касалось и не волновало его.
Это свое спокойствие и неторопливость сам Елкин читал недостатком. И потому ему всегда было неловко, когда в ответ на горячие, лихорадочно бьющиеся в шлемофоне слова ротных, взводных, командиров танков он отвечал негромко и почти равнодушно.
Вот и сейчас, стоя позади танков и неторопливо покуривая, он чувствовал, как на смену волнению последних перед боем минут приходит ровная, спокойная сила.
Садовский, Вязников, Клюкин нетерпеливо поглядывали на него. «Может, пора?» — подумал он. Глянул на светящиеся стрелки наручных часов: еще шесть с половиной минут!
Майор Клюкин уже начал нервничать. Сразу после огня «катюш» и орудий, не теряя ни секунды, не давая немцам опомниться, танки должны ринуться в атаку. А комбат все стоит, посасывая папироску, лениво перебрасывая ее из одного угла рта в другой. «Тебе в танк пора!» — хочет крикнуть Клюкин. Он даже отвернул обшлаг шинели, чтобы, глядя на часы, дать понять комбату: время, время...
В эту минуту комбат бросил под ноги окурок, неторопливо растер его носком сапога.
— Наконец-то, — облегченно вздохнул и Вязников, пожимая вслед за майором руку комбата. — Ну, ни пуха!..
Елкин, не ответив, отправился к танку, на башне которого, как прежде на машине Румянцева, обведенная белым кружком трепетала в отблесках последних зарниц огромная цифра «100».
Наташа, в ватных брюках, ушанке и телогрейке, с толстой санитарной сумкой через плечо, ходила позади танков, Вдруг кто-то налетел на нее, закричал в ухо:
— А что говорил Сима Купавин? Сегодня по старому стилю Новый год. А кто сказал, что начнем наступать в ночь под Новый год?
— Почему ты не в танке? Сейчас в атаку пойдем! — крикнула Наташа, придерживая руками ушанку на голове. Голос Наташи потонул в орудийном грохоте.
— Хо! Этот огонек — на пятнадцать минут! — восторженно орал Купавин. — Дела у немцев пахнут керосином!
Наташа влезла на танк Ежикова, башню которого уже облепили автоматчики. Чувствуя себя здесь хозяйкой, она протиснулась к люку и, заглянув внутрь, пожаловалась весело:
— Братцы, меня совсем оглушило. Такой артподготовки сроду не видывала и не слыхивала!
— А ты, дочка, что, на нашем танке? — Иван Иванович даже выдвинулся со своего места в отсек башнера и испуганно вытянул шею.
— Или не рады?
— Да как тебе сказать... — он замялся. Не оборачиваясь, прокричал будто самому себе: — Примета худая, когда женский персонал на танке ездиит!
— Ну кто это вам такую чушь наплел? — строго спросил Ежиков. У Братухина негодующе заходили ноздри.
