— «Ездиит»... — передразнил он Ивана Ивановича. — Да разве она «езди-ит»? Она воюет. Ей даже еще труднее и страшнее. Ты-то вот сталью со всех сторон прикрытый, а она там, снаружи. «Е-е-здиит»... Учти, старик, мы тебя взяли в экипаж по твоей личной убедительной просьбе. Однако ты нам можешь надоесть. Усвоено?
Артподготовка кончилась, только слышались дальние разрывы, да земля под днищем машины еще мелко вздрагивала. И сразу, почти одновременно, взревели моторы, лязгнули гусеницы, сжалась, застонала под их неистовой скоростью земля. Танки рванулись вперед и, миновав холодную густую темноту, влетели в горящее село. От зарева пожаров, от жадной, всепожирающей игры огня, от треска рушащихся стропил и балок десанту на броне стало тревожно и жутко.
За время войны Наташа видела немало горящих домов на воронежской, орловской, брянской, украинской земле, но привыкнуть не могла — ее всегда охватывала жуть перед огненной стихией, и потом долго скребла сердце тревога за судьбу оставшихся без крова людей.
С ходу пройдя село, танки снова нырнули в темноту, которую клинками полосовали огненные вспышки. От шелестящего свиста снарядов десантники невольно вжимали голову в плечи. Но снаряд пролетал, чувство страха отступало, подавлялось ликованием оттого, что ты жив и несешься в этом огненном пекле так стремительно, так неистово, что, кажется, ни смерть, ни огонь не успеют тебя настигнуть. Но вот снова свистит снаряд, и голова против воли вжимается в плечи...
Наташа чувствовала чью-то горячую спину, чьи-то колени, упершиеся ей в ногу, тревожное дыхание людей и горячее дыхание танка, его броски через окопы и кюветы. Так же с ходу батальон ворвался в другое село. На противоположной окраине его, прикрывая отход своих частей, еще стояли «тигры». Их яростный огонь замедлил наступление.
Вскоре сопротивление немцев было сломлено, батальон продолжал движение вперед. Но что-то уже изменилось: дальше, хотя кругом все казалось пустынным, танки шли медленно, будто крадучись. А на вершине плоского голого холма и вовсе остановились. Внизу, в ложбине, лежало село. С холма были видны черные контуры домов.
«Я так и предполагал, что здесь они попытаются придержать нас. Все верно. Все идет, как надо», — подумал комбат.
Водители заглушили моторы. Автоматчики спрыгивали на землю. У кого-то громыхнула, стукнувшись о броню, фляга, кто-то закурил. На них сразу зашикали:
— Соблюдайте маскировку!
— Али жизнь не дорога?
В ответ виновато-просительный шепот:
— Мне перед боем покурить — первое дело. Я от курева смелее становлюсь...
Тишина. Слышно, как бьется собственное сердце, как дышит рядом товарищ...
Из тьмы вынырнул старший лейтенант, командир роты десантников. Пальнул из ракетницы, крикнул сорвавшимся голосом:
— Впере-о-од!
Солдаты метнулись в ночь. Застучали подковами о подмерзшую землю сапоги. Кто-то выпустил очередь из автомата, ее подхватили. Снизу, с обеих сторон села, полоснули букеты огненных струй. Захлебывающееся тарахтенье пулеметов поглотило все остальные звуки. Наташа видела: несколько автоматчиков лежало ничком, вжавшись в землю, остальные бесшумно пятились на четвереньках назад к танкам, и в густом предрассветном сумраке темнели их неуклюжие фигуры.
Башни танков, шурша, разворачивались влево и вправо. Громыхнули пушки — раз, другой, третий. Пулеметы смолкли. Но стоило только пехоте подняться, как пулеметный лай начинался снова.
И опять тишина... Внезапно ее разорвал сухой скрежет: по переднему танку пальнули из фаустпатрона.
В это время слева, недалеко от последнего танка, раздался взрыв гранаты. Она не долетела до колонны, рванула в косогорье.
— Окружают! — взметнулся по-поросячьи визгливый истерический голос.
— Ну ты, псих необъезженный! — спокойно оборвал его чей-то смешливый тенорок.
Кто-то хохотнул.
— Чего ржете? Один такой паразит может подорвать машину и погубить весь экипаж, — зло прошептал солдат рядом с Наташей и цвиркнул сквозь зубы слюной.
— Еще и нас в придачу прихватит, — поддержал его другой.
— Так чего же мы лежим? — с досадой спросил первый.
— А ты сунься, — ответил кто-то сзади. — Один раз попробовал — мало?
— Но ведь надо же!
— Газуй! Тебя никто не держит.
— Сперва пушки должны подавить пулеметные гнезда, — хрипло пробасил третий.
Из танков ударили пулеметы.
— Во, попробуй, сунься. Под свой огонь попадешь. Скосят за милую душу.
Голос был неприятный. «Надо, чтобы кто-то встал и бросился вперед, иначе упустим момент». Наташа огядывалась, ища поддержки, ожидая снова услышать слова: «Но ведь надо же!»
— Вперед! Трусов буду стрелять! — выкрикнул командир роты автоматчиков. Он стоял в полный рост с пистолетом в вытянутой вверх руке.
Какой-то солдат, согнувшись, юркнул в зыбкую темноту, за колонну машин. За ним другой, третий... Нерешительно отполз от Наташи, исчез за машинами тот, кто говорил: «Надо же!» Положение осложнялось.
Наташа почувствовала, как громко и часто забилось у нее сердце. Оно будто растеклось по всему телу и стучит в руках, ногах, в голове. Ну что стоит решиться и побежать туда, вниз, с холма? А за тобою побегут другие. Ну, ну!
