Там, куда надо бежать, плескались, перекрещивались свои и немецкие пулеметные очереди. Ночь рассеивалась, серела — в ней уже видно будет бегущего человека... «Но ведь надо, надо!» Она так сосредоточилась на этой мысли, на одном этом слове «надо», что, забыв обо всем прочем, уже ее не тревожившем, думала только о том, как побежит вперёд, и уже не могла — сама перед собою, — не могла не заставить себя сделать так. Она ощутила свое громко застучавшее сердце, неожиданно задрожавшие руки, неприятное ощущение в ступнях ног — такое же, какое было, когда она впервые стояла на самом верху парашютной вышки и боялась посмотреть вниз. И так же, как тогда, на вышке, она собрала всю себя и метнулась вперед...
Ей казалось, что она бежит одна и ее сейчас, как травинку, срежут пули. Она совсем не замечала, что кричит — яростно, во всю силу легких:
— А-а-а-а!
Поблекшие в рассветной мгле рыжие струи полоснули в одном или двух шагах впереди. Наташа упала, покатилась и, миновав эти два шага, увидела перед собою одну зыбкую, сереющую мглу. Пулеметная трескотня приблизилась, но пулеметы теперь били сбоку, почти сзади. Проскочила!
И тут же чувство растерянности и досады: даже гранаты нету, один шестизарядный револьверчик, подаренный Ежиковым. Вот дура! Что теперь — так и лежать?..
Позади, за спиной, стрекотанье... шорохи... Почудилось — из села ползут... Она готова была закричать страшно, вскочить и броситься обратно, к своим. Но в эту секунду почувствовала, услышала за собою топот множества ног, тяжелое дыхание многих людей. Кто-то споткнулся, упал рядом.
— А, едрит твою корень! — По голосу она узнала того, кто говорил: «Надо же!» Вскочив, шумно дыша, он затопал вправо. Крякнув, метнул гранату.
Гранаты рванули слева, впереди. Перекрывая друг друга, торопясь, захлебываясь, по селу неистово строчили автоматы, били пушки танков. Солдаты бежали вперед, и земля гулко стучала под их сапогами. Казалось, она прогибается, как жидкий дощатый настил.
Перед самым лицом Наташи споткнулись, неуклюже вывернулись чьи-то ноги. Наташа вскочила, бросилась к падающему. А мимо уже мчались танки. Туманный, сырой, наступал рассвет...
Огромное село — большие, высокие, на каменном фундаменте дома с красными железными крышами, дворы, огороженные массивными, точно плиты, досками, пригнанными вплотную одна к другой, — стояло крепкое, угрюмое и безлюдное.
Четырех раненых автоматчиков отправили в крайний дом.
— Как там в третьей роте? — спросила Наташа у Евдокима Кондратьевича.
— Да будто все ладно.
— А где Титов?
— Не видел. Поди, в какой танк забрался?
— Бой-то кончился, чего ему в танке сидеть, — сказала Наташа.
На всякий случай все же обошла машины роты Пастухова. Но Титова нигде не было, и никто из танкистов ни во время боя, ни позже его не видел.
Немцы, отступив, вели по селу размеренный орудийный огонь. После пережитого он был совсем не страшен. Танкисты и автоматчики ходили по селу, падая на землю лишь тогда, когда снаряд грозил разорваться неподалеку.
Заложив руки в карманы распахнутой шинели, торопясь куда-то, широко шагал Заярный. «Как он сюда попал?» Наташа вспомнила его новогодний тост, усмехнулась: «Чего ж ты не бережешь свою драгоценную жизнь?»
Какие-то секунды после очередного разрыва стояла тишина. Но именно в эти секунды Заярный качнулся, как слепой, влево, затем вправо, шагнул вперед и, разметав руки, мягко осел на землю. «Глаза, глаза!» — ужаснулась Наташа, подбегая к нему. Лицо у Заярного было в крови, она текла со лба. Опустившись на колени, Наташа вытерла, промокнула кровь, осторожно прощупала бинтом рану. Глаза целы, череп тоже. Значит, все в порядке.
Наскоро перевязав Заярного, она посадила его, согнувшись подползла под его правую руку, поднялась. Заярный тяжело повис у нее на плече. Ноги его заплетались.
— Ну, немножко прибодрись, пожалуйста, — просила Наташа, зная наверняка, что он без сознания и не слышит. — Ну, держись, держись! Пока обстрела нет, надо дойти, понимаешь?
Такой разговор она вела всегда, когда тащила раненых, потерявших сознание, и должна была надеяться при этом только на свои собственные силенки. Она говорила с собою — сама себя спрашивала, сама отвечала. Так было легче.
Заярный вдруг мотнул головой, выпрямился, тяжело придавив ее плечо. Постоял немного, ступил более твердо.
— Молодцом, молодцом, вот так! Умница дорогая! — радуясь тому, что он хоть как-то, но все-таки идет, хвалила его Наташа.
В доме она не без любопытства извлекла из нагрудного кармана его офицерскую книжку.
— Андрей Никитич — вот как тебя звать-величать. Двадцать третьего года рождения. Краснодарский край, станица Усть-Лабинская... Эх ты, Андрей Никитич. Злюка ты и грубиян. Казак, наверное.
Она перевязала его и, сунув пистолет Заярного в карман комбинезона, снова отправилась искать Титова.
Она увидела его в воротах крайнего дома.
— Титов! — позвала она. Он испуганно вздрогнул, замедлил шаг. Увидев Наташу, неестественно улыбнулся.
— Где это ты пропадал?
