— Соскочил с танка на ходу, — подозрительно равнодушным голосом объяснил он. — Думал, раненый спотыкнулся, а он просто... упал. Запнулся, что ли...
— Иди вон в тот дом с палисадником. Там санчасть.
— Ладно. — Титов засвистел весело, зашагал торопливо.
И вдруг Наташа поняла, что он солгал. Танки входили с другой стороны... А он... Он спрыгнул еще на бугре. Он прятался. А когда все стихло, явился. И насвистывает, подлец! И шагает как победитель! Вот скотина!
Наступление, начатое так стремительно, захлебнулось. Пять раз безуспешно водил комбат танки на село — совсем крохотное село с пирамидальными тополями по обе стороны единственной улицы. Пять раз танки не могли прорваться через сплошную завесу орудийного огня. Батальон откатился, а две подбитые машины остались: одна, машина Пастухова, застыла у придорожной ниши, укрывшей гипсовое изображение мадонны с младенцем на руках, другая догорала у самого въезда в село.
Батальон готовился к шестой атаке. Елкин приказал закрыть люки, запретил автоматчикам курить и громко разговаривать.
Люди устали, и надо было что-то предпринять, чтобы встряхнуть их. Комбат надеялся на ветеранов, но и они, удрученные неизвестной судьбой Пастухова — одного из немногих, кто еще остался в живых после стольких тяжких боев, — сникли. «Выручать Пастухова — вот что надо, вот что может встряхнуть их», — думал комбат.
Холод заставлял десантников двигаться. Они бесшумно прыгали, мягко боксировали друг друга, замирая каждый раз, когда под ногой трещала сухая ветка.
Наташа поскребла броню танка Ежикова. Выключив лампочку-переноску, ей открыли, и она наугад спрыгнула внутрь. От снарядов, на которые она села, стало совсем зябко.
— На вот, поешь, — Ежиков протянул ей банку с остатками рыбных консервов и сухарь.
— Чайку бы горяченького.
Никто не ответил.
— Антошу-Харитошу бы сюда со своей кухней! — помолчав, сказала она, стараясь завязать разговор и узнать, что они думают об экипаже Пастухова. Но они молчали. Братухин даже не пошевельнулся: сидел, уткнув подбородок в расстегнутый ворот бушлата. Ежиков разглядывал циферблат своих часов. Митя Никифоров уже несколько минут протирал что-то обшлагом своей шинели. Только Иван Иванович, сняв наушники, шумно вздохнул, да Рожков, кинув на Наташу взгляд, шмыгнул носом.
— Ведь не может быть такого, чтобы в подбитом танке погиб весь экипаж? — не выдержав, спросила Наташа и тронула плечо Ежикова. — Правда ведь?
— Не знаю, — угрюмо отозвался он. Он сам никак не мог представить, чтобы не было в живых Пастухова, Гриши Пастухова, с которым он прошел столько боев!
— Как же ты не знаешь? — рассердилась Наташа. — Слышал ты о таком случае хоть раз?
— Нет. Не слышал.
— Господи, помоги им! — жарким шепотом проговорил Иван Иванович.
— Гэс-споди, пэмэги им, — передразнил его Братухин, — Да ты попроси своего господа, чтобы он громом поубивал фашистов. Куда он смотрит, твой господь бог? Что он может? Я бы этакого боженьку взял за ноженьку да трахнул об угол! Есть же такие дураки, у которых глаза не видят, уши не слышат. Чтоб больше ни одного слова про этого твоего гос-спода бога. Усвоено? А то... — Братухин приблизил злое лицо к лицу радиста, выдохнул гневно: — Убью! Я за себя не отвечаю, когда в злость прихожу. Ты мне этим «го-осподи» все печенки переел.
— Прекрати, старшина, — вяло попросил Ежиков. — Иван Иванович — человек старой закалки.
— Старой? — сквозь зубы переспросил Братухин. — А если старой, так что — слепой? Люди руки-ноги теряют, гибнут тыщами. Кровь кругом. А он?.. Пусть убирается! Какой он радист, какой пулеметчик, если в бога верует?
— Ну и дурак ты, Федька! — покачав головой, саркастически улыбнулся Иван Иванович. — Да как же я могу в бога веровать, ежели с тридцатого году в председателях сельсовета да колхоза хожу, а? Может твоя глупая башка усвоить, что это, при моем председательском положении, факт недопустимый? К тому же я заявление подал — в партию желаю вступать... Нет, каков? Бога за каждым словом вспоминаю? Скажи спасибочки, что я материться, слов скверных употреблять не умею. Опять же крест, говоришь? А хошь знать, лихоманка тебе в печенку, что нацепила мне тот крест мамаша! А той мамаше девяносто восемь — чуешь? — девяносто восемь годов. И когда надевала она мне на шею этот самый крест, то слезно молила: «Дай, сынок, дожить до того дня, когда изгонят супостата с земли россейской. Сражайся геройски. Вот тебе, — говорит, — мое высокое материнское благословение, пущай оно тебя от пули вражьей и стрелы каленой спасает».
Иван Иванович покряхтел сердито, недовольно, уселся так, чтобы не глядеть на Братухина.
— «Стрелы каленой...» — повторил Братухин и вдруг весело расхохотался. — Здорово!.. Вот она, Россия-Родина, вот они, люди наши, — сказал он минуту спустя.
Где-то совсем неподалеку один за другим раздались три орудийных выстрела.
— Может, по ним?
— Ясно, по ним.
— Открывай! — закричала Наташа,
