Комбат, увидев его, обрадовался:
— Дожили, Наум, а? Ведь дожили до победы, дорогой ты мой! — он обнимал Садовского, хлопал по спине.
— Да-да, дорогой Константин Афанасьевич, дожили, — не замечая комбатовских слез, ответил Садовский и снова взмолился с отчаяньем: — Ну дайте же, дайте человеку один-единственный диск!
А Федя Братухин, взобравшись на башню танка, громовым голосом бросал оттуда:
— Ур-ра-а-а-а! Ур-ра-а-а!
Этот возглас подхватили, он покатился дальше, обрастая сотнями новых голосов, рокоча, как обвал. А Федя снова и снова швырял в копошащуюся, радостную людскую толчею громовое «ура», и его снова подхватывали, и оно катилось вдаль, сотрясая горы.
Рядом с танками оглоблями вверх стояли распряженные повозки. Какой-то пехотный хозяйственник, спешно обходя своих солдат, сообщал, что распорядился открыть бочку с вином, и показывал, куда идти.
Лейтенант Быстревич, пользуясь веселой суматохой, подскочил первым, взял тут же с повозки ведро, бодро выкрикнул:
— А ну, паря, третьей роте горяченького! — и бегом, пока не раскрылся обман, пустился к танкистам. Те уже вытащили из машин кружки, металлические стаканы от фляг, пустые консервные банки.
— За победу, товарищи!
— За мир! За счастье!
— Да, да, за нашу великую победу!
Братухин вздохнул, задумался. Посмотрел на Летникова, у которого вздрагивала на груди, поблескивала золотая звездочка.
— Ты, Коля, да вот еще Наташа знали, кем для меня были Ежиков и Лешка Марякин. Они... не дожили до этого... часа. Поклянемся не забыть их.
— Та-ак! — Тронув легким жестом усы, Иван Иванович подбоченился, кашлянул. — В общем-то слово твое верное. Понятно, твой командир Ежиков и Лексей Марякин были для тебя первейшие друзья. Но разве, к примеру, можем забыть мы других? Майора Румянцева, ротного Пастухова или Серафима Купавина? А нашего Лимаренко? А славного Антона Кислова? Тяжко было добывать победу. Но мы ее добыли. Так разве можем мы теперь забыть хоть одного из тех, кто не дошел с нами до победного конца, кого сразила вражья пуля или там осколок посередке солдатской пути-дороги? Поклянемся, товарищи, века вечные помнить знакомых и незнакомых солдат — сынов Родины Советской, зарытых в нашей и не в нашей земле, дальней чужбине.
— Дорогой Иван Иваныч! — майор Клюкин обнял его, с размаху звякнул своей кружкой об его кружку. — Очень правильный тост. Мы никогда не забудем тех, кто погиб в боях за Родину!
В эту ночь никто не спал. А когда едва-едва забрезжил рассвет, танки, оставив позади штабные и всякие другие машины, фургоны, повозки, батареи и минометные расчеты, прошли по наведенному саперами за ночь мосту через разлившуюся реку, поднялись в горы.
Дорога петляла, извиваясь по самому краю пропасти, и была узка — часть гусеницы крутилась над бездной, не задевая земли.
Шли без отдыха, спали по три-четыре часа, сменяя за рычагами друг друга. От напряжения, от постоянного нервного вглядывания в дорогу у водителей ломило глаза.
Солнце клонилось к вечеру, когда колонна «тридцатьчетверок» поднялась на перевал. Откуда-то снизу, задрав носы, неожиданно вынырнули три самолета со свастикой на крыльях и на хвосте, обдав горы гулом, промчались над колонной и исчезли за одиноко торчавшей скалой. Движение застопорилось. Все ждали, что они еще вернутся. Но рокот смолк, самолеты не появлялись.
— Все. Спета ваша песенка! — весело кричал в ту сторону, куда они скрылись, Евдоким Кондратьевич.
Последние машины втягивались на плоскую вершину. Осунувшиеся, небритые, прокопченные дымом берлинского боя, выпрыгивали из машин танкисты, чтобы поразмяться, поваляться на траве, вдохнуть свежего прозрачного горного воздуха, поглядеть вокруг.
Прямо, справа, слева, позади теснились горы, покрытые лесом. Отсюда, с перевала, лес казался настолько густым, что упади — и покатишься по макушкам деревьев в междугорье, а там встанешь и шагай дальше, как по мягкому мохнатому ковру.
— Ребята, а вы верите, что уже нету войны, а? — задумчиво спрашивал Рожков, не обращаясь ни к кому в частности. Он сидел на траве, обхватив колени, покачиваясь, ласково жмурясь от закатного солнца. За время боев Рожков посолиднел, уж не так тараторил, как прежде, в голосе его появились басовитые нотки, ресницы не хлопали вверх-вниз от рассказов бывалого фронтовика. Рожков сам стал бывалым.
— Ты, старик, веришь, а? — обратился он к Ивану Ивановичу.
— Твой дедушка старик, — огрызнулся Иван Иванович. — Я, может, сейчас такой молодой, что и не всякая девка по теперешнему времени мне в товарищи годится.
— Войны-то нету. Да вот ущелья, пропасти... — отозвался Летников и устало потер лоб. — Чувствую, понимаешь, гусеница левая висит. Так жутко делается, аж в пятках щекотно...
— Победа, ребята, это да, — заговорил майор Клюкин. — Но не забывайте, куда и для чего торопимся мы. Фашистская группировка, не пожелавшая сдаться, велика. — Пожевав сорванную былинку, он спросил Братухина: — Федя, а Сибирь красивее? — И кивком указал на горы.
