На перекрестках дорог, по которым они идут, множество указателей. Острия их смотрят во все стороны. Они ищут указатель на Берлин. По проселочным и шоссейным дорогам, мимо лесов и квадратных, будто разлинованных полей, мимо чистеньких, утопающих в зелени деревень с красными черепичными крышами идут они к Берлину.
— Эх, шарик ты наш земной! — восклицает Летников, жмурясь от солнца. — Кажись, на днях я только на Урале был. На санях ездил. В тулупе. Потом — Москва. На Красной площади каменья один к одному. На них снежок падает. Но все равно нюхом чую: веет весной. А тут, глянь-ка: сама весна-красавица в полном разгаре. И почему бы людям в мире да дружбе не жить? Почему бы им опытом жизни да труда не делиться? Или просто бы в гости друг к дружке ездили, на красоту красивую смотрели. Ведь как оно все умно да разумно природой устроено. Тут — горы. Там — океан. Тут — кедр, там — пальмы да всякие другие разности. Живи, любуйся, радуйся! Ну, почему бы не жить людям мирно? Но уж теперь-то покончим мы с войнами для счастья всех трудовых народов!
— Старшина подымает серьезный вопрос, — торжественно обращается к Наташе и Галиеву Быстревич. — Придется сделать остановку и обсудить эту проблему обстоятельно, всесторонне.
— А вы не смейтесь, — смущается Летников, вскидывая на спину жиденький вещмешок. Но лейтенант не смеется. «Вот идет солдат, Герой Советского Союза, по земле тех, кто убил и обездолил миллионы наших людей, разрушил их кров, лишил родных и близких. И сам этот человек лиха по самую макушку хлебнул. И ранен был, и обожжен. Но нету у него в сердце жестокости. Есть только чувство справедливого возмездия и забота о мире. Для всех. На вечные времена. Вот он какой, советский солдат!»
Так, думая о судьбах мира и о своих собственных судьбах, идут четверо солдат по дорогам, ведущим на Берлин.
Наташа бодрится, старается шагать, не показывая виду, что устала, что ноет рана. Но Быстревич приметил, как на привале отошла она в сторону и, разувшись, закатав брюки, гладила ладонью докрасна набитые голенищами икры. «Надо что-то предпринимать», — думает он.
Внизу, в ложбине, раскинулась в весенней солнечной зелени деревня, и они торопятся туда отдохнуть и поесть.
— Сестренка, — говорит Быстревич, — шагай-ка ты с Галиевым по домам да подыщи себе подходящую обувь. И платье, пусть хоть гражданское. Не могу я видеть эти галифиги.
Найти сапоги не удается. Абикен приносит ей туфли на небольшом каблуке. Красивые бежевые туфли. Наташа еще не носила таких. Но туфли и галифе смешно. К туфлям нужно платье.
Пока она меряет туфли и прохаживается в них по комнате, Абикену удается разыскать черное шерстяное платье.
— О, какая красивая! — цокает он языком.
Платье чуточку тесновато. Наташа с удивлением смотрит в зеркало на тоненькую фигурку худенькой, почти незнакомой девчонки. Стесняясь, прикрывая руками грудь, медленно и торжественно выходит она в другую комнату. Ей хочется спросить Абикена, как она выглядит и можно ли, не стыдно ли в таком платье идти по городу.
— А если вдруг встретится хозяйка платья? — с тревогой спрашивает Наташа.
— Фу, какая ты непонятная! — кричит Галиев. — Он люди, дети убивал, а ты тряпку его жалел взять!
Наташа улыбается. Прохаживается по комнате, стараясь не хромать. В туфлях это, наверное, очень некрасиво...
— Фу, какая ты! — все еще ворчит на нее Галиев и поторапливает: — Иди, иди, лейтенант ждет. Коля, Герой Советского Союза, ждет.
Она открыла дверь дома, где расположились Быстревич и Летников, вошла нерешительно.
— О-о! — протянул Быстревич.
Летников тоже смотрит с удивлением.
— Вот это сестренка!
Она проходит, садится — совсем не так, как прежде, совсем иначе...
Им удалось раздобыть лишь банку консервированных яблок. Яблоки вкусные, но есть после них хочется ничуть не меньше.
— Неужели ни в одном доме нету хлеба? — почесывая затылок, размышляет Летников. — Наверное, мы все-таки плохо искали. Пошли? А ты, Наташа, сиди тут на месте.
— Да, да, приказываю отдыхать, — говорит Быстревич. — Береги ноги.
Наташа не хочет оставаться одна, ей надо привыкнуть к туфлям, к платью. И вот все вместе ходят они из дома в дом. Открывают на кухнях шкафы, шкафчики, коробки, банки.
— Нашел, нашел! — раздается вдруг из стенного шкафа голос Быстревича. Он вылезает с банкой муки. — Оладышки можно испечь или пирожки. Жалко, яблоки уплели...
— Оладышки? Из одной-то муки? Надо хотя бы масла, — говорит Наташа.
И снова ходят они из дома в дом. Нюхают бутылки, пробуют содержимое на язык, досадливо отплевываются, когда Летников вместо масла подсовывает им олифу.
— Да вы что, братцы, не знаете, что олифой хлебные формы смазывают? — удивляется он.
— Олифой разводят краску, — категорически утверждает Быстревич. — Ищи масло.
Они собирают бутылки из-под масла, сносят их Наташе, а она, сидя за столом, по капельке сливает остатки масла в стакан. Громко, как выстрел, хлопает калитка.
— Ай-я-яй! — кричит, вбегая, Галиев. — Там корова!
Всех будто вихрем вымело во двор.
